Зарево
Шрифт:
— Только какое-то несладкое вино, — жаловались коллеги:
— А шпоры когда-нибудь нам тоже пригодятся, — добавил хорунжий Розкрут.
И действительно, пригодились. Во время репатриации летом 1945 года часть автомашин мы отдали, а сами ездили верхом. Это касалось тех подразделений, которые занимались первой уборочной кампанией на возвращенных западных землях.
Во время пребывания в Варшаве происходили неожиданные встречи солдат из разных частей. Случайно я наткнулся на Болека Солецкого. Он дослужился до взводного, стал топографом. Вспомнили совместные бои. Болек как-то посоветовал мне собирать чернику, так канона хорошо действует на желудок. И вот однажды, собирая ягоды, я увидел на них человеческий мозг. Почувствовал трупный запах и через минуту в ягоднике обнаружил немецкий шлем, а в нем остатки головы.
Болек рассказывал о своих делах, а я мысленно перенесся в те дни и в те минуты, которые меня наполняют каким-то чувством подсознательного страха.
Ход фронтовых событий настолько изменчив, что трудно со всей точностью восстановить их уже спустя три дня, не говоря о восстановлении деталей за несколько лет. Однако есть события, которые не забываются никогда.
Мне захотелось, например, узнать все о старшем сержанте Фургале.
— Он ранен, — сказал Болек, — но не тяжело.
Я успокоился.
— Скажи, Болек, почему он меня так преследовал, а при случае и тебя?
— Ты напоминал ему его сына. А когда ты пошел в офицерскую школу, он просто места себе не находил.
— А где его сын?
— В том то и дело, что он не знает. Отсюда одновременно и неприязнь, и любовь к тебе.
К нам подошли несколько солдат.
— Не узнаешь? — спросил Болек.
Один из них, мой бывший взводный, отдал честь и двинулся ко мне. Мы бросились друг другу в объятия.
— Владек! Ах ты старое Пудло![4] — крикнул я фамильярно, несмотря на то, что это был мой бывший непосредственный начальник.
Капрал Пудло пришел в себя и начал обращаться ко мне: «гражданин поручник».
— И Хим-дым (так мы звали нашего химинструктора) с тобой! А это кто? — показал я на третьего.
— Это новенький. Он на твоем месте.
— Только ты, брат, старайся, — сказал я, протягивая ему руку, — иначе… — Что добавить, в голову мне не приходило, но третий выручил меня резким: «Так точно!» — А помнишь, — обратился я к Хим-дыму, — как ты устроил химическую тревогу, увидев горящую конфетную начинку на кондитерской фабрике? Чтоб тебе ни дна ни покрышки… Побегали мы тогда два часа в противогазах.
— На этой войне я, пожалуй, уже больше не понадоблюсь, — пошутил Хим-дым. — Может, только для проверки тех несчастных противогазов…
— Хорошо, чтоб так было. А ты, маэстро, — обратился я к Владеку, — помнишь, как кричал с дерева у Вислы, просидев на нем целый день на дежурстве, чтобы я играл тебе внизу на скрипке? «Играй, маэстро, — кричал ты, — что-нибудь для души, грустное!..» «В прифронтовом лесу» трудно было играть на скрипке, а «Соловьи, соловьи» выходили значительно лучше. Не говоря уже о популярной арии «Пой, цыган…». А что с Лосем? — спросил я, поскольку слово «цыган» ассоциировалось у меня с южанами вообще.
— Он в офицерской артиллерийской школе.
— Ого, скажи пожалуйста…
Не говорили мы только о будущем.
Перед парадом, который состоялся несколько дней спустя, мы узнали из приказа, что наша дивизия награждена орденом Красного Знамени и что ей присвоено наименование Варшавской. Ходили даже слухи, что нас оставят здесь в качестве постоянного варшавского гарнизона.
Однако на следующий день мы двинулись на запад. Нас заменила 5-я дивизия из состава 2-й армии.
Шли мы во втором эшелоне 1-го Белорусского фронта.
В Сохачев вошли в морозную январскую ночь. В Коваль — в солнечный полдень, горячо приветствуемые жителями местечка. Во Влоцлавек — ночью, но в этом городе нас задержали на несколько дней, чтобы привести в порядок после напряженного марша. Теплое гостеприимство рабочих, угощение, плачущие во время прощания девушки, платочки на память, заверения писать и возвращаться тем же путем.
В Быдгощ мы вошли снова ночью среди толчеи советских и польских войск. В городе горело много домов, лежали неубранные трупы.
В Венцборке мы пересекли бывшую польско-немецкую границу. Вдоль дорог валялись трупы людей и лошадей, остовы автомашин.
Вручаю солдатам выписки из приказов с благодарностью Верховного Главнокомандующего Красной Армии и командования Войска Польского за взятие Варшавы.
Место расквартирования — Ястрове. Питание заметно улучшается: пополняем свои запасы из немецких складов. Противник покидает местность вместе с гражданским населением, оставляя значительную часть движимого имущества. В некоторых домах находим следы, свидетельствующие о польском происхождении хозяев: изображение орлов, картины, книги. В порыве ненависти мы хотели уничтожить эти дома, однако немного остыли, встретив нескольких местных жителей. Оказалось, здесь жило много поляков.
Останавливаемся у одного из них. Не очень ему доверяем: «документом», свидетельствующим, что он свой, является «Капитал» Маркса на немецком языке и невероятно ломаный польский язык.
Солдаты из тыла первого эшелона рассказывают, что несколько дней назад здесь сбили немецкий самолет. Один из летчиков, уже спускаясь с парашютом, стрелял сверху. Этот погиб. Другой же приземлился с поднятыми руками, но сразу же исчез, будто сквозь землю провалился.
Настроенные таким образом на повышение бдительности, допрашиваем всех гражданских лиц. Поскольку в батареях порой не знают, какое решение принимать, на всякий случай коренных жителей направляют к офицерам контрразведки.
Едим изысканные консервы, пьем великолепные напитки. Несмотря на это, у солдат наблюдаются случаи заболевания цингой.
В это время появляется фронтовое понятие: трофеи.
Вчера вечером мы «атаковали» склад горящих консервов. Все было как на учениях: бег с винтовкой наперевес, с прикрытым лицом, в направлении горящего склада, короткий укол штыком, мгновенный отскок — и несколько банок горячей говядины в собственном соку становятся законной собственностью.
Входим в первый эшелон и продолжаем самый тяжелый в истории 2-й дивизии путь. Перед нами сильно укрепленные позиции, последняя линия обороны Поморского вала. Направление удара — Мирославец. Яростно защищается крепость Пила. Не подозревая, какие события нас ждут, отдохнувшие и веселые, идем вперед. С каждым новым местом привала прощаемся песенкой: