Завсегдатай
Шрифт:
— А в нас с Турсуновым будут стрелять. Они постараются убить нас!
Впечатлительного Турсунова очень напугали эти слова. Он уселся поглубже на кровать и опустил голову.
«Проклятье, — подумал он. — Почему я в этом водовороте? Все эти сдвиги, стройки, выстрелы из-за угла… Откуда я взялся, чтобы жить этим?»
— Командиру тоже будет нелегко, — сказал наконец Турсунов совсем не то, что думал.
Но Беков сделал ему знак: не надо возражать Нурову в минуты его душевного беспокойства.
А Нуров возбуждался с каждым словом.
— Они притаились везде. На деревьях, в стогах сена. Я хорошо знаю их повадки. Вот! — Вынув наган, он стал бить им по столу, потому что в глубине души и ему, Нурову, вдруг стало страшно остаться без Бекова. Как ни независим был председатель, он знал, что есть командир, на которого можно положиться.
— Где бы я ни был, я буду помогать заводу. — повернувшись к Турсунову, пообещал командир.
— Да, прошу тебя. Я просто один не справлюсь.
Кашляя и задыхаясь, Нуров подбежал к двери и стал звать шофера:
— Заводи машину, едем!.. Ты не знаешь, вернулся ли хромой Сираж?
— Он расстрелян, товарищ председатель, — послышался со двора спокойный голос шофера.
— Нет, он вернулся. Он обещал! — Нуров верил в то, что говорил. Недавно один на коне пустился он по степи вдогонку за кулаком Сиражем, который поджег колхозный хлопок. В единоборстве получил Нуров удар ножом в голову, месяц пролежал в бухарской больнице в бреду.
Выздоровел, но не избавился от навязчивой идеи: Сираж должен вернуться.
— Вы же сами его расстреляли, — терпеливо разъяснял ему шофер.
— Едем немедленно, — не соглашался Нуров, которому спирт замутил голову. — Я не хочу больше крови!
Так и не попрощавшись с командиром, вконец измученный, Нуров выбежал во двор, к машине.
А через час устроили проводы командиру. Приехала из города машина, чтобы навсегда увезти его в другой мир.
Командир восходил к вершинам добра и славы, и воины это знали, и они желали ему великого успеха. Воинам будет очень трудно без него, и вряд ли теперь кто-нибудь сможет заменить им Бекова. Трудно будет, но они не падут духом и сделают все так, как приказал командир.
Эгамов построил воинов вдоль забора, которым был окружен завод.
Люди пришли, надев буденовки и шинели, достав их из сундуков, где долго пролежали они без применения.
Пришли жены и дети воинов и крестьяне из колхоза Нурова, чтобы попрощаться с любимым командиром.
Вскоре вышли из ворот завода сам Беков и с ним Турсунов с саквояжем командира. Все, что Беков увозил с собой, умещалось в этом саквояже — смена белья, бритвенный прибор и еще какая-то мелочь. Больше ничего. Беков не наживался, остался честен и бескорыстен в пример воинам.
Увидев людей в буденовках, Беков приятно поразился.
— Смирно! — скомандовал Эгамов.
Трубач заиграл торжественный марш отряда.
Четким шагом направился Эгамов к Бекову и взял под козырек.
— Товарищ командир! Первый отряд Бухарского народного полка готов для ваших проводов!
— Вольно! — приказал Беков и стал прощаться.
Первый, с кем он попрощался, был конь, арабский скакун, который делил с Вековым годы боев и походов.
Тяжко было воинам, бывшим крестьянам, смотреть, как уходит хозяин от коня.
Беков подходил к каждому, строго, по-отцовски оглядывал, поправляя ослабевшие ремни.
— Спасибо! — крикнул он, закончив обход. — До свидания!
И ушел, сел в машину.
Десяток шагов люди шли за машиной строем. Но женщины первыми не выдержали напряжения и с криками бросились вперед, нарушив ряды. Воины тоже побежали, несомые тоской и горечью расставания.
И бежали до тех пор, пока машина не переехала мост и не увезла командира в степь.
1
Сидя на постаменте обелиска рано утром весной 1962 года, Эгамов вспоминал то великое время.
Многое память потеряла навсегда, хотя и не должна была терять свои лучшие воспоминания.
Но старость… В старой голове путаются сны и реальность, и уже трудно их различить.
«А может, все это прекрасное было во сне?» — часто, не веря, думает Эгамов.
Раньше обычного пришел он сегодня к обелиску.
Еще только пролетали над белым острием птицы, разбуженные рассветом. Но скоро выйдет солнце, и лучи его побегут сверху вниз по длинному столбу, и тогда обелиск, ослепительно белый, будет радовать глаз. Весь Гаждиван, темные, сырые переулки его посветлеют от обелиска…
Старухи, оказывается, уже сидят вокруг обелиска и с надеждой смотрят на дорогу. Ждут, что какой-нибудь шофер купит у них редиски на завтрак.
— Сегодня здесь нельзя сидеть. Уходите, — строго сказал им Эгамов.
Торговки испугались. Давно уже не прогоняли их с излюбленного места. Одно время гаждиванская милиция запрещала торговать на площади Обелиска, но и она махнула рукой, не в силах справиться со стихией.
— Отец наш, Кулихан, неужто не узнали? Мы ведь свои, гаждиванские…
— Знаю я вас, мелких торгашей-спекулянтов. Прочь с глаз! Что подумает командир Беков, увидев вас?
Старухи решили, что Эгамов просто выжил из ума и нет смысла спрашивать, кто такой этот командир Беков.
Эгамов прогнал их и пошел к газонам, где росли цветы.
От голодных птиц, что летают над Гаждиваном, спасения нет старику. Ночью они помяли много цветов, перерыли почву в поисках пищи, и Эгамову пришлось много повозиться, чтобы на газонах снова был порядок.
Потом взял он спрятанное в кустах терновника ведро с тряпкой и стал усердно натирать ступеньки. С четырех сторон поднимаются они к постаменту. За ночь ветер намел сюда много песка.