Чтение онлайн

— Проведя анализ базы данных, — перебил меня детектив, — я выбрал четырнадцать заявлений о случаях нарушения порядка и общественных норм морали посредством актов эксгибиционизма. Возможно, это именно вы причастны ко всем этим случаям.

Четырнадцать? На секунду я забыл о своем заявлении. Пытаясь сосчитать, я дошел до восьми, но сбился и подумал, что будет лучше, если я соглашусь.

— Четырнадцать, — сказал я и тут же уточнил, — нет, пятнадцать!

Мне показалось, что пятнадцать лучше, чем четырнадцать…

Я тут же с воодушевлением вернулся к чтению своего заявления:

— …чья культура была экспортирована и натянута на весь мир как малоразмерный презерватив на гигантский пенис…

Детектив посмотрел на меня без всякого выражения, потом опустил голову и стал настукивать что-то на своей машинке. Нет, я не ошибся, когда отметил ту ответственность, с которой детектив подходил к выполнению своих обязанностей. И все же не могу понять, что на самом деле движет людьми, которые решили посвятить себя государственной службе.

— Старые девы отличаются особой чувствительностью, — сказал я, — когда старая дева видит мое орудие, ее охватывает ужасное волнение: никто так истошно не кричит, как старая дева, при виде моих спущенных штанов. Как вам, детектив, старые девы?

Однако старые девы не вызвали у детектива того интереса, на который я рассчитывал.

Я решил вернуться к заявлению:

— …Одержимость культом физической силы, что есть не что иное, как страх, размер которого можно представить, узнав численность американской армии…

— Последний по времени факт эксгибиционизма был зафиксирован в Хэмпстеде на прошлой неделе, — перебил меня детектив, не обращая внимания на мои слова. — Похожий по описанию на вас мужчина выскакивал голым перед гуляющими в парке женщинами. Где вы находились на прошлой неделе?

Где находился? Этот вопрос озадачил меня. Я не мог сказать детективу, где находился, но вовсе не потому, что это было секретом, а потому, что… не веду счет времени. Я отложил свое заявление в сторону и попытался сосредоточиться, но вспомнить не смог и вдруг громко испортил воздух. Да-да, я пернул.

— Непобедима страна, которая крепка английским духом! — сказал я в оправдание себе.

Детектив не шевельнулся.

— Я люблю гулять, — сказал я, — но не имею особых предпочтений, впрочем, иногда хожу в Гайд-парк. О, как меня раздражают асфальтовые дорожки, искусственное покрытие…

— Я могу назначить вам медицинское освидетельствование, — неожиданно произнес детектив, — однако не считаю это необходимым.

— Мой процесс будет иметь резонанс? — спросил я его.

— Так вы отрицаете свою причастность? — спросил он меня, пропуская мой вопрос мимо ушей — так их, наверное, учат.

Причастность? Я не понял, о чем речь, и, взглянув на детектива, вдруг подумал, что в мире есть много людей, которым важно быть там, где есть преступление, и совершенно не важно, по какую сторону закона, то есть любой полицейский мог бы стать преступником и любой преступник может в конце концов оказаться полицейским.

— Детектив, — сказал я, не решаясь продолжить чтение, — вы никогда не задумывались о том, почему люди так легко примиряют в своем сознании непримиримое? Вы должны это знать, ведь вы имеете дело с преступниками. Только знаете, на мой взгляд, люди порядочные, и особенно семейные, куда опасней. Вы согласны?

— Вы были в Хэмпстеде на прошлой неделе? — спросил детектив.

— На прошлой неделе? — переспросил я, чувствуя, что ситуация становится все более неловкой. — А это важно?

— А что, по-твоему, важно? — спросил детектив, и что-то живое впервые промелькнуло в его взгляде.

— Важно то, что у моей соседки ж…, как орех, — сказал я и захохотал.

— Вы не оказываете помощи следствию, — сказал детектив и начал что-то записывать.

Я перестал смеяться. Мне стало скучно; я подумал, что детективу, наверное, приходится прилагать усилия для того, чтобы оставаться нормальным. Но разве такой человек может по-настоящему любить?

Я продолжил чтение своего заявления:

— Культ физической силы в древности проистекал из жизненной необходимости, но эллинизм не коснулся Британии, как не коснулся и ренессанс, в котором культ человеческого тела…

— В рамках проведенного опознания потерпевшие женщины подтвердили, что именно вы преследовали их в парке. Они вас опознали, — как-то пресно изрек детектив.

Опознали! Меня это рассмешило, я даже перестал читать. А как они могли меня не опознать, если я единственный, кто стоял, спустив штаны, на этом опознании?!

Если на суде меня спросят, что мне понравилось в тюрьме больше всего, я скажу: опознание! И с удовольствием еще раз пойду на него.

Стараясь быть как можно более серьезным, я встал.

— Мой член, детектив, — начал я, — трудно не опознать. Взгляните сами, — я спустил штаны, — вот вам и опознание!

Стараясь оставаться серьезным, я все же не мог сдержаться и засмеялся, нет, загоготал.

Детектив молчал, он ничего не записывал и даже не потребовал, чтобы я надел штаны. Он смотрел на меня неподвижным, стеклянным взглядом, а потом вдруг начал рыться в своих бумагах, как свинья в жухлой листве.

Я посмотрел на него с беспокойством. Он все копался в каких-то документах, а я внимательно рассматривал его лысую бугристую голову на короткой шее; на самой макушке у него пульсировала венка. Мне вдруг стало жаль детектива. Люди не могут быть равными. Но кто определил ту степень цинизма, с которой мы эксплуатируем разницу?

Я натянул штаны и сел. Кстати, мне нравится арестантская одежда. Она легко снимается. Правда, я всегда полагал, что она будет в широкую полоску, как на картинках, изображающих каторжников. И что мне еще полагается шапочка! Но мода не стоит на месте, так что даже одежда смертников теперь является предметом дизайна.