Здесь русский дух...
Шрифт:
— Врешь, Ефим! — схватил Веригу за грудки Федор. — Все ты знаешь…
— Не трогай! Слышишь меня? — сверкнул глазами в темноте Верига.
Федор, тяжело дыша ему в лицо, окончательно разозлился. Опарин прорычал:
— Расскажи ты мне, друг ситный, как ты злым людям наши секреты выдавал и хотел атаманово место занять… Для этого ты просил Шайтана убить его, а потом и меня, чтоб никого не осталось в войске выше тебя по чину. На тебе тоже есть кровь наших казаков, которых мы потеряли в бою с иноземной силой… Славно дрались наши товарищи, но не всем удалось выйти живыми из боя. За все пакости судить тебя будем нашим праведным судом!
— Все сказал? Теперь докажи кому, что это правда, — выслушав запальчивую речь Федора, мрачно произнес Ефим.
— Атаман все поймет, когда узнает об убийстве Шайтана. Зачем тебе свидетель, правда? Я собственными глазами видел, как ты его в избу притащил.
Верига вдруг дернулся. Крепкие Федоровы руки удержали злодея, но со второй или третьей попытки ему все же удалось вырваться. Ефим хотел бежать в избу. Старшина в два прыжка догнал его, и завязалась драка. Федор мог одним ударом уложить хорунжего наземь, если бы не его верткость. Еще и темнота — не разбежишься. Так и прыгали по двору, пугая соседских собак.
— Ворюга! Душепродавец! Все равно ведь убью!.. — рычал Федор.
А в ответ:
— Успокойся-ка, старшина! Не бери грех надушу! Давай лучше поговорим…
Вконец устав, казаки опустились на землю. Сидят друг против друга и злобно сопят.
— Чего это ты вдруг сдурел, Фимка? — глядя исподлобья на Веригу, спросил Федор. — Был казак как казак, а тут на тебе… — покачал головой мужчина.
— Тоска меня гложет, Федя… — сказал Ефим.
— Да не тоска, а дурь! — воскликнул Федор. — Завидуешь всем — вот и маешься, — резко заметил он.
Верига как-то судорожно вздохнул и проговорил:
— Нет, не понять тебе больную душу казака, не понять… — И вдруг жалобно протянул: — Федь… Прости меня. Не знаю, как все и получилось. Видно, бес попутал. Ты же знаешь, верой и правдой я служил нашему казацкому делу — и с татарами воевал, и с турками. Сколько разных разбойников порубил я за свою жизнь — не счесть! Тут на тебе… Ум, что ли, за разум зашел? И то: испытай с мое — не такое будет. Всю семью, всех родных людей своих потерял — ты слышишь?
Федор презрительно фыркнул:
— Кто знает — может, ты и про семью-то свою нам врал.
— Семью мою не трожь! — грозно зарычал Верига. — Семья — святое. Как, впрочем, и прошлая моя жизнь. Здесь — да, виноват. Духом, видно, после всего пережитого ослаб — вот и полезло из меня дерьмо… Хорьку последнему готов был позавидовать! Думаю, вот живут же люди без проблем, тогда как на меня все беды валятся. Отсюда и ненависть ко всем на свете, и эта боль неистребимая… — Он вдруг судорожно вздохнул. — Вот такие, Федя, дела. Теперь, если можешь, казни меня, но только на суд людям не отдавай. Совестно мне, бывшему лихому рубаке, в глаза им смотреть. Дай умереть человеком. Ну же, прошу тебя, Федор…
Опарин молчит. Не знает, как ему поступить.
— Эх, Ефим-Ефим… Ты же старый казак! На турецкие пули шел грудью, жизни своей не жалел, а тут… Я тебя в пример всем ставил. Человек столько натерпелся, но не сдался, а тут на тебе… Братьев своих казаков решил погубить!.. Видно, и впрямь бес в тебя вселился.
— Бес… бес… он самый! — согласился Верига. — Ты давай-ка, Федь, всыпь мне сотню плетей, может, и изгонишь его из меня… Если не удастся — тогда руби, не обижусь…
Федор растерялся. Уж больно растрогали его Ефимовы слова. Особенно по поводу детей. Сразу маленького Степку вспомнил…
— Так поступим… Давай-ка вынимай свой нательный крест, клянись перед Богом, что теперь поганые дела творить не будешь… Или ты не крещеный?
— Как же, крещеный!.. — расстегивая ворот рубахи и показывая свой серебряный крестик, скромно блеснувший в неясном свете молодого месяца, произнес Верига. — Еще маленького поп крестил…
— Тогда клянись! — приказал ему старшина.
Тот глубоко вздохнул, поднял к небу глаза и произнес:
— Господи, перед твоими очами клянусь, что никогда больше не стану делать людям зла! Если я нарушу эту свою клятву, пусть меня поразит молния… Довольно? — обратился он к Федору.
— Ладно… — проговорил тот. — Вот тебе еще на прощанье, Ефим, мой совет. Учись доброму — худое на ум не пойдет. Теперь иди…
— Как быть с убитым? — поднялся с земли Ефим.
— Отнеси его на кладбище и там похорони по-христиански… Он хоть и бандит, но человек-то был православный. Мы люди, а не звери какие-нибудь…
— Если его хватятся?.. — спросил Верига.
— Пусть думают, что убежал, — ответил Федор. — Еще… Если опять начнешь идиотничать — убью! Ты меня понял?
— Тяжело бьешь, старшина! — зазвучал в темноте голос Ефима.
— Иначе не умею, — спокойно ответил Федор.
Верига быстро забыл о своей клятве. Слишком сильно хотел стать атаманом. Такие неуемные притязания и жадность до чинов нередко отравляют человеку жизнь. Вот подобное несчастье и случилось с Ефимом. Он уже и забыл о радостных днях. Живет, а мысли лишь об одном — как навредить Черниговскому.
Надо нерчинскому приказчику пожаловаться на атамана, — в результате решил он. Вроде как тот против властей народ настраивает. Мол, смутьян и преступник, а поэтому надо гнать злодея, а лучше судить царским судом.
В следующий раз, когда албазинцы, собрав для царской казны ясак, стали решать, кому из них везти его в Нерчинск, Ефим первым вызвался идти в поход. Тяжелая дорога, где могло приключиться всякое, его не страшила. Страшило другое… Вдруг все хлопоты Ефима напрасны? Вот возьмет тамошний приказчик и прикажет засечь Веригу до смерти за ложь.
Такая мысль всю дорогу его мучила, но боярский сын Павел Шульгин, незадолго до этого прибывший из Тобольска на традиционное кормление, выслушав лжеца, тут же велел усадить его за стол и угостить брагой.