Чтение онлайн

— В самом деле?

— Ты пробовала открыть люк? — спросил Федеро. — Все это время его не запирали.

— Вот как… — На миг я показалась себе полной дурочкой.

— Можешь поступать, как подсказывает тебе сердце. Но если у тебя сохранились хоть какие-то добрые чувства по отношению ко мне, я прошу тебя сначала выслушать Танцовщицу. Она изрекает сложные истины, которые могут и не сбыться. И все же, перед тем как отвергнуть нас, выслушай, от чего ты отказываешься.

— Придется, — с горечью ответила я. Смысл его слов был вполне ясен. На Гранатовом дворе я приняла решение от неведения. Хотя мне не хотелось в том признаваться, я поняла, что он в чем-то прав.

— Правда о Правителе известна очень, очень немногим, — медленно заговорила Танцовщица. — Своим… м-м-м… нестарением… он обязан чарам, силой вырванным у моих соплеменников. Есть заклинание, способное разрушить чары. Нужно лишь произнести в его присутствии определенные слова. Слова подействуют, если будут произнесены рядом с Правителем. Не обязательно в спальне! — Танцовщица предостерегающе подняла руку, видя, что я собираюсь что-то сказать. — Тем не менее их нужно произносить, находясь близко от него. Заклинание не подействует, если сказать его на петрейском языке. Правитель с помощью магии подействовал на нужные петрейские слова, чтобы кто-нибудь не произнес их в его присутствии.

— Подействует ли заклинание, если произнести нужные слова на моем языке? — спросила я.

Лицо у Танцовщицы сделалось очень несчастным.

— Не знаю, послушают ли тебя силы… Путь моей души проходит в стороне от заклинаний, и я не понимаю, как они действуют. С тех пор как Правитель, воспользовавшись нашей магией, захватил престол, мои сородичи прячут свою древнюю силу, как старый плащ. Я могу научить тебя нужным словам, написав их здесь в пыли, хотя никто из нас не сможет произнести их вслух. Если ты скажешь их на своем языке… неизвестно, какое действие они окажут. Во всяком случае, я этого не знаю.

Я не поверила ей.

— Неужели за четыреста лет никто ни разу не попытался произнести заклинание?

— Никто ничего не знает достоверно, — сухо ответил Федеро. — Достаточно и того, что нам удалось объединить наши усилия. Ты нам поможешь?

Принять решение оказалось довольно просто. Куда мне было деваться? Я не могла переплыть море и попасть домой. Если бы я отказалась им помогать и ушла, Управляющий продолжал бы скупать красивых девочек, а Федеро и Танцовщица выбрали бы из их числа еще одну бунтовщицу и воспитали ее нужным образом… И когда-нибудь той, другой девочке тоже пришлось бы делать выбор.

Я знала чего хочу.

— Я сделаю, что вы хотите, — медленно заговорила я. — Можете научить меня нужным словам. Федеро, тебе придется подучить меня моему родному языку, потому что я почти забыла его и вряд ли сумею сама перевести все слова. — Я повернулась к нему: — Принеси словарь моего языка, если его можно отыскать здесь, на Медных Холмах. А еще, перед тем как я испробую на Правителе вашу магию, мне понадобятся семь ярдов шелка, иглы, катушки ниток и пять тысяч крошечных колокольчиков, вроде тех, что нашивают на танцевальные туфли.

— Пять… тысяч?! Где же я их…

— Ты знаешь, зачем они мне нужны. — Я снова перебила его. — Не хочу отправляться на смерть без колокольчиков жизни, которые звонили бы по мне. Только не надо притворяться. Я прекрасно понимаю, что вы отправляете меня на верную смерть. Если повезет, я убью Правителя, сама же погибну в любом случае!

— Хорошо, — промямлил он, — ты имеешь на это право.

— Значит, мы договорились.

Танцовщица медленно кивнула; на ее всегда невозмутимом лице я прочитала боль. Я едва заметно улыбнулась ей — искренне, от всей души. Она заслужила не только мой гнев и презрение. Правда, девочки, которые последовали бы моим путем, заслужили от меня всего. Даже саму мою жизнь. Когда с поручением так или иначе будет покончено, я отправлюсь домой.

Бабушка наверняка одобрила бы мой замысел. И буйвол тоже.

Я никогда не знала истинное число дней моей жизни. Отсчет прервался после того, как Федеро увез меня от отца. В раннем детстве я еще ничего не понимала; колокольчики на моем давно утерянном шелке вели за меня отсчет дней и ждали, пока я вырасту и научусь считать. Хотя я несколько раз пробовала восстановить свой шелк, точное количество колокольчиков так и осталось для меня загадкой. Правда, я много лет не переставала вести подсчеты в уме, но о том, сколько всего должно быть колокольчиков после того, как точный счет прервался, я могла лишь гадать.

Дни начала жизни принадлежали только мне. От раннего детства у меня не осталось ничего, кроме нескольких воспоминаний.

На чердаке было душно и тепло даже осенью. Федеро и Танцовщица снова ушли, на сей раз надолго.

— Мы не можем часто уходить и приходить, не привлекая внимания к тебе, — объяснил Федеро.

— Мы вернемся, когда соберем все, что тебе потребуется, — пообещала Танцовщица.

Мне оставили соленый сыр, черствый хлеб и воду с металлическим привкусом; я сидела на чердаке и думала, что все могло бы сложиться по-другому… И гадала, что мне делать дальше.

Когда мне надоело жалеть себя и представлять, «что было бы, если…», я обратила внимание на мир, лежащий за пределами моей последней тюрьмы. Чтобы не привлекать к себе внимания, я не стала мыть окно. Из-за толстой пленки пыли и сажи мне не удавалось как следует разглядеть улицу. Слушая голоса и шум внизу, на складе, я сообразила: если сесть под самым круглым окошком, я буду слышать все, что творится на улице.

О происхождении одних звуков я догадывалась без труда. Мимо склада гнали лошадей; их проезд сопровождался криками или щелканьем хлыста погонщика. Время от времени у склада останавливались повозки; металлические ободья колес скрежетали о булыжники. Лошади тихо ржали, пока погонщик переговаривался со складскими рабочими и командовал погрузкой.

Иногда мимо, разговаривая, проходили люди. Я могла разобрать лишь самые громкие удивленные или взволнованные восклицания; остальное сливалось в невнятный гул. И все же даже такой гул по-своему утешал.

Внизу, на складе, все звуки были гораздо отчетливее. Грузы принимали, грузы отправляли; иногда десятник визгливо выкрикивал приказы, которые я отлично слышала, хотя и не понимала их смысла. Рабочие переговаривались раздраженно или дружелюбно:

— Другой ящик с консервами, другой, дурья башка!