Зелимхан
Шрифт:
«Во вверенном вам округе… оказавший вооруженное сопротивление начальнику округа… Солтамурад Гушмазукаев… приметы… арестовать… направить в распоряжение».
Бумага пошла в Грозный. Из Грозного в Темир-Хзи-Шуру. Оттуда в Анди:
«Для исполнения».
Исполнил начальник. Арестовал. Направил в Петровскую тюрьму. Что на гребне горы, на знойном солнцепеке, откуда простор моря и простор гор видны.
Бежал Солтамурад. К брату. Абреком быть. Волком лесным.
К этому времени Гушмазуко из тюрьмы вернулся. В дом, опустевший, тревожный. Один Хассий в нем. Тихий, как ягненок, кроткий. Даже кровники его, такого, не трогали.
Плохие дома дела. Хозяйство разорилось. Дом валится. И Добровольский каждый день или через старшину, или сам требует:
— Утихомирь сына. Иначе я, мать твою в кровь, в тюрьме тебя сгною, в Сибирь в кандалах вышлю.
Подумал Гушмазуко. В лес даже ушел думать. В лесу прыгал через рвы, через камни. На деревья карабкался и:
— Если Зелимхан волк, я двадцать раз волк, — сказал.
И, чтобы не вековать в тюрьме и в Сибири, стал Гушмазуко абреком.
— Хорошо, полковник. Я абрек, это плохо. Зачем Солтамурада абреком сделал? Зачем Гушмазуко абреком сделал? Хорошо, полковник. Ты не попадайся мне — я сам к тебе выйду.
Вышел Зелимхан к полковнику. На Веденскую дорогу вышел. И убил. Полковника убил, писаря Нечи-таева и грозненского реалиста Саракаева.
Плохо. Потому что новых кровников приобрел Зелимхан — згиш-батоевцев. Эгиш-батоевец был Саракаев. Эгиш-батоевцы предали Зелимхана.
ХАРАЧОЕВСКИЙ ЗЕЛИМХАН
И все-таки, если было до сих пор абречество Зелимхана индивидуальным, если было оно до сих пор обычным, таким, к какому привыкла чеченская придушенная беднота, то с этого дня, со дня убийства полковника, Зелимхан вырос в глазах бедноты в героя. В Зелимхана харачоевского.
Пусть опять арестовали его жену, пусть экзекуционными отрядами наполняли селения Веденского ущелья, пусть ягненок Хассий, кроткий Хассий тоже оказался в тюрьме — Зелимхан убил полковника. Того самого, о котором сказал молившийся на дороге чеченец, когда- ему предложили сойти с нее, так как дол-жен-де проехать здесь какой-то всекавказский начальник:
— Пусть сам Добровольский едет, я все равно не сойду.
До сих пор убивали абреки полицейских урядников и служилых казаков много. Но пустяки же служилого убить. Ну, убили! Ну, начальство будет искать убийцу. Выжмет штраф из сельского общества, оказавшегося владельцем территории, на которой убийство произошло. А полковника?.. Кто решался в полковника стрелять?!
— Зелимхан. Харачоевский Зелимхан.
Полковник думал, что он все может и ничего ему
не будет за это: за то, что обругал сестер зелимханов-ских, за аресты Зелимхановой жены, за преследование Гушмазуко, Солтамурада и Хассия, которого даже кровники не трогали. За присылки в Харачой солдат, солдат, лапавших харачоевских девушек, осквернявших чистоту мусульманских жилищ. Думал полковник, что ничего ему не будет за это все и что ругать он может и Зелимхана и всех последними словами.
— О! Молодец Зелимхан, харачоевский Зелимхан! Зелимхан уже потерял друзей. Османа азаматюр-товского убили кровники, Зелимхана гелдыгенского убили русские. С женой убили. Тоже абречила она. Теперь Зелимхан абречил со своей семьей — с отцом и братом. Это было лучше. Никому и никогда не верил Зелимхан после смерти товарищей. Когда еще были с ним они, не всегда спал Зелимхан так, как нужно было ему — волку. С отцом и братом спокойнее было Зелимхану, нежели во все другие времена и дни. Родной брат, кровный, охранял его сон. Был с ними еще ингуш — Юсуп. (Хороший абрек отовсюду должен друзей иметь). Полный Юсуп. Веселый Юсуп. Не любил его Гушмазуко, говорил Зелимхану часто:
— Когда-нибудь этот волк предаст тебя.
Гушмазуко отец. Гушмазуко, как отца, как старшего, слушаться надо. Но разве же можно такого волка слушаться… Зелимхан волк, Гушмазуко двадцать раз волк. Гушмазуко всех Элсановых убить хочет. И женщин даже. Свою Бельгас убил бы, не будь она матерью Бийсултана. Элсановская ведь она!
— Уо! Какой Гушмазуко волк!
На перевале встретился грузин. Гнал ослика, вью-ченпого какими-то горными травами. А поверх мешочек с хлебом, с сыром.
Остановил Гушмазуко:
— Деньги!
Но откуда у грузина деньги? Трава одна.
— Деньги!
Грузинское счастье, что Зелимхан подошел: убил бы его Гушмазуко. Грузинское, но не Зелимханово:
— Какое такое право сын имеет в отцовские дела вмешиваться? Какое такое время настало, когда щенята волков учат?
— С Элсановыми тоже: всех Элсановых убить надо, — Гушмазуко говорит, — от них житья не будет. Они первые шпионы будут у начальства. Элсана убили. Адоду убили. Со всеми надо кончать. Все равно.
Зелимхан говорит, что хорошо, убьем, говорит. И не убивает:
— Они убили. Мы убили. Довольно. Мы еще Адоду убили. Пока довольно.
Байзыренко и Хренова отпустили, получив две тысячи рублей. Выкупа. Этот случай был первым случаем пленения. Зелимхан ввел пленение «в моду». От него перекинулись пленения в Дагестан. В Азербайджан. Были они хлопотливее, правда. Но результаты оказывались прибыльные. Убить всегда можно. Но не всегда от убийства деньги. Лучше убивать, когда никакой надежды на деньги.
Убийством Добровольского и Адоды, пленением Байзыренко и Хренова Зелимхан уничтожал всякие возможности возвращения к мирной жизни, к которой привык. За 28 лет мирного житья. С ее пахотой, стадами, кислым запахом овец. Снова озлобив Элсановых, Гушмазукаевы уже не могли приходить на более или менее спокойные ночевки в Харачой. Абреку кунаков надо иметь. Таких, у которых ночлег и приют. Не к старшинам ходил Зелимхан, не к лавочникам. К беднякам. Входил в их дом с миром, с заботою. Был абреком Зелимхан, но оставался чеченом — землеробом и пастухом. Как все, кто не продался врагу, кто не был мертворожденным для угнетенной Чечни.