Чтение онлайн

О чем говорил с кунаками Зелимхан?

О хозяйстве и хозяйствовании. Он молчал о своих подвигах, о меткости своего глаза. Наоборот, всегда выдвигал на первый план кого-либо из товарищей: он же храбрее меня, метче меня. Беседуя с землеробом, Зелимхан оживал, погружаясь в вопросы посева, урожая. Спрашивал о рабочем скоте. Как он? Что он? Жеребая ли кобыла? Начали ли котиться овцы? Много ли кукурузы в хозяйской сапетке? Налоги как? Сколько штрафов уплатило общество за месяц, за два? С тех пор, как был он здесь в последний раз? За что уплатило? За следы? Ваши украли? — Нет, соседские. — Уо, начальство, проклятое начальство!..

Наступал канонический час. Приносил хозяин кум-ган с тазом. Омывался Зелимхан, омывались сподвижники. Хозяин.

— Бисмилла. Аррахман. Аррахим. [6]

Установленная молитва кончалась. Правоверным только после этой догматической молитвы разрешается обращаться к богу с просьбами личными, импровизированными для случая. После молитвы разрешается правоверным делать «дуа».

— Аллах, — просил, — если я задумаю что-нибудь несправедливое, то отврати мои мысли и удержи мою руку. Если я задумаю дело правильное, то укрепи мою волю: сделай глаз мой метким и руку твердою. Прости мне мои грехи, прости грехи всем несчастным, вынужденным идти моею дорогою.

Наутро или в ночи уходил он. И хозяин, возвраща-ясь к своим, рассказывал, каким гостем был Зелимхан, что говорил, о чем расспрашивал Зелимхан. Много Ли надо бедняку-чеченцу, чтобы очаровать его, чтобы дать почувствовать в себе своего, бедняцкого.

В Харачое тревожно. Опасно. Там кровники и жена там. С нею дети: Мэдди, которую, лаская, называл Зелимхан — «Бадик», грудная Энист. И приходил в Харачой Зелимхан. Не мог не приходить.

Однажды утром пробирались из Харачоя Гушмазукаевы. Зелимхан шел, отец шел и Солтамурад. Зелимхан впереди по тропинке, на дне ущелья. А Элсановские женщины на склоне над своим посевом работали. Увидели Зелимхана женщины.

— Зелимхан, проклятый Зелимхан! За что ты Эл-сана убил? За что ты Адоду убил?

— Сами знаете, за что убил.

— Уо, Зелимхан! Проклятый Зелимхан! — скатили на Зелимхана камень женщины.

Увернулся Зелимхан.

— Эй, женщины! Элсановские вы, но не буду я стрелять в вас, потому что вы — женщины все же. Но сзади Гушмазуко идет. Воллай лазун, биллай лазун, перестаньте! Знаете же отца моего.

В пастушеские коши или в отселки, Десятком домов обозначившие место, где найдена новая земля, годная для посева.

Зелимхан убил Добровольского. Зелимхан приобрел авторитет. Не только у бедноты чеченской.

С 1859 года государственная власть выделила несколько фамилий, чтобы через них осуществить в Чечне институт частной крупной собственности на землю. Выделила из числа услужающих. Первое поколение услужало ради закрепления за собой этого права. Поколение же следующее выросло в чеченскую промышленную буржуазию, интеллигенцию тож. Конкуренция с капиталом великодержавным и казачьим и для него перерастала в форму буржуазно-национальной борьбы. Нация, угнетаемая сверху донизу, чувствовала себя единой в борьбе. Одна часть нации вела ее, используя флаг национальный для овладения нефтяной промышленностью края, другая же, глубинная, — за средства производства, которые не замысловаты, которые в земле, как таковой. Лишившись земли, отнятой великодержавным государством в пользу казачества, племя вело непрестанную активную борьбу за нее, как основу для своего- культурного развития.

Когда Зелимхан вырос в героя, когда определилось политическое значение его абречества, все национальные группы признали его своим. И группа чеченской буржуазии даже связалась с ним. Внешне она оставалась лояльной. К власти, грозненскому обществу, сплошь нефтепромышленническому, сплошь инженерно-директорскому. Но ближайшие к Грозному хутора чеченских владельцев не раз бывали местом, в котором Зелимхан мог найти приют. Безопасный и не чреватый последствиями для хозяев: кто мог оштрафовать их, выслать, арестовать, не имея никаких определенных улик? Кто мог сделать с ними то же, что и с бедными чеченцами, которых подозревали хотя бы только в симпатии к Зелимхану? Как с богачами сделать то же?

Начало деятельности Зелимхана совпало с русско-японской войной, с 1905 годом. Освободительное движение всколыхнуло горцев. Даже казаков (был в Георгиевске случай, когда казаки отказались бить. Но было это в Георгиевске, далеко от Чечни). Всколыхнувшиеся горцы оформляли свои задачи освободительного движения на общенародных съездах, обсуждавших вопросы государственного и местного управления, земельный и другие, имеющие отношение к быту. Кое-где происходили вооруженные столкновения с казаками. (Яндырка, Наур).

В воскресенье, 10 октября пятого года, грозненские власти учинили на базаре чеченский погром. Начало обычное. Поссорилась с чеченом баба. Шум. Толпа. То ли он кого из толпы убил, то ли толпа его убила за чеченское происхождение. В результате вышел из казарм под командой полковника Попова Ширванский полк и расстрелял семнадцать чеченов.

— Мы все готовы были тогда в абреки уйти, — прибавил мне рассказчик, чеченский интеллигент. Готовы были, но не пошли.

А в воскресенье 17 октября около станции Кади-юрт остановил Зелимхан пассажирский поезд. Он сделал то, что надо было сделать простому абреку: он ограбил пассажиров поезда. Он сделал еще и то, что надо было сделать абреку, который вырастал в народного героя родовой кровнической Чечни — он расстрелял семнадцать пассажиров поезда. Семнадцать. Ровно столько, сколько расстреляли одураченные солдаты в Грозном.

— Передайте полковнику Попову, что жизни, взятые им в Грозном, отомщены, — простился он с уцелевшими пассажирами поезда.

По-своему, как умел, отомстил Зелимхан за побитую Чечню, тот самый Зелимхан, который уже посмел убить чеченского насильника Добровольского. К нему паломничали родственники отмщенных, к нему стягивались протестанты со всей Чечни. Вздыбься волны революции, и Зелимхан в силу объективных условий оказался бы народным вождем, не зная ни культурных форм революционного движения, ни законов развития революции.

Был бы российским Саттарханом [7] харачоевский Зелимхан.

Инструкция сподвижникам была одна. Грабить только состоятельных. И только не чеченцев. Один лишь случай был у Зелимхана, когда вздумал он ограбить чеченского кулака. Но убедил его кулак, что позорно грабить единоверцев.

Будь Зелимхан более доверчив, развивайся революция, — и он объединил бы вокруг себя шамилевскую Чечню, ту, которая не могла замкнуться в пассивности. Но был Зелимхан строг в выборе, инстинктивно сознавая, что группа его сподвижников должна быть в некотором роде партией. Простого заявления о желании войти под зелимхановское начало было мало. Прозелит [8] должен был доказать, что он порвал с мирным прошлым, что он не вернется к нему, что не сможет вернуться, если бы даже захотел.