Чтение онлайн

— Зачем же от жены выскакивать в окно?

— Я почем знаю, что вы с нею делали?

— Сюзо!

— Ты постоянно вспоминаешь эту свою жену, можно подумать, что я плохо за тобой хожу….

Неизвестно, куда бы завел этот спор, если бы господин Дюко не обнял со страшной силой пухленький стан своей супруги и не поцеловал ее так, что у рыжего красавца глаза слегка помутились. После такого объятия Сюзо забыла все претензии. Она стала нежно размазывать на лысине капельки выступившей на ней испарины, а господин Гарпуа, развернув газету, сказал грустно и торжественно:

— По сообщению новой обсерватории на Атласских горах солнечная энергия все уменьшается и уменьшается. За последние недели это уменьшение приняло катастрофический характер… Мы не замечаем этого только благодаря накопленному землей теплу, но если будет так продолжаться, а пока это так продолжается, через пятнадцать лет солнце совсем погаснет… Но уже лет через пять земля покроется толстым слоем льда. У. нас будет температура междупланетного пространства.

— Какая же это температура? — спросил Дюко неуверенным тоном.

— Двести двенадцать градусов ниже нуля.

Все умолкли. Хорошенькие кошачьи глазки Сюзо, а за нею и глаза всех с ужасом уставились на заходящее солнце. Красное и в самом деле какое-то холодное, заходило оно за такое же холодное стальное море и никого не грело косыми щупальцами. На мгновенье ясно представилось, как весь этот прекрасный, цветущий мир, оледеневший и молчаливый, кружится в темном пространстве, среди ослепительных, но никого не радующих звезд. Сюзо как-то невольно сползла. с колен своего житейского спутника, который, побледнев, как смерть, перевел глаза с солнца на страшную газету.

— Значит, всему миру?.. — спросил он.

— Предстоит смерть, — ответил Гарпуа.

Пред огромным, оклеенным плакатами и. рекламами зданием газеты «Matin» стояла такая огромная толпа народа, которая не собиралась в Париже, с самого того великого дня, когда черные орлы, покружившись над берегами Сены, повернули вдруг к широкому Рейну и с крыльями, опаленными алым пожаром, разлетелись по миру. Толпа была пестра и шумна, какою всегда, была парижская толпа, автомобили с трудом, разделяли живую стену, а трамвай, с охрипшим звонком, тщетно обращал на себя чье-либо внимание. Все смотрели на синее небо, на то самбе его место, где сиял ослепительный огромный шар — солнце, время от времени закрываемое легкими июльскими облаками.

— Оно светит на всю сотню процентов, — говорит какой-то человек с хризантемой в петличке. — Уф! Даже жарко.

— Это обманчивая жара, сударь, — возразил ему синеблузый слесарь, — эта жара идет из. земли, входит к нам в пятки и оттуда бьет в голову.

— Говорят, что после зимы не будет уже ни весны, ни лета, — пробормотал торговец штопорами, — правда, зимою лучше пьется…

— Лучше пьется, — возмутилась торговка веерами, — куда денусь я с моим товаром, если не будет настоящей жары? Ведь иная дура, да простит мне святая дева эту брань, до тех пор не купит веера, пока не захлебнется в собственном поту.

— Если не будет весны, — грустно заметила сероглазая девушка, — не будет и любви.

— Будут влюбляться зимою, только и всего.

— Усач, угости шоколадом!

— Вы понимаете, — объяснил некий степенный человек в котелке и в очках, — когда речь шла о гибели отдельной страны, например Германии или России, то для жителей этих стран оставалось утешение, что другие государства, например Франция или Англия, еще существуют.

— Слабое утешение, — заметил кто-то, видимо, из эмигрантов.

— Нет, не слабое, ибо человек этот мог все-таки жить в других странах среди так называемых себеподобных. Но представьте себе всю землю, покрывающуюся слоем льда… Сегодня замерзла Скандинавия, завтра Англия и Дания, там мы и т. д. Бежать некуда…

— На Марс! — воскликнула поспешная в мыслях дама.

— Марс согревается тем же солнцем, сударыня, — возразил благородного вида оратор, — нет, выхода не будет никакого.

— Только успевай писать завещания, — пошутил кто-то.

— Кому завещать?

— Да, в самом деле. Я и не подумал.

Двери пестрого здания открылись, и вереница мальчишек с серыми листками в руках ринулась в людское море.

— Солнце за два дня потеряло еще три процента, — кричали они. — Конференция астрономов всего мира в Нью-Йорке. Польша угрожает войной России.

Словно услыхав о себе такие громкие выкрики, солнце выступило из-за тучи и горячими лучами облило стены домов, деревья, лица и плечи людей.

— Еще три процента, — кричали в толпе, — этак мы замерзнем через два месяца.

В большой утренней газете появилась статья, где доказывалось, что падение температуры солнца должно скоро прекратиться и что состоятельные люди должны немедленно направляться на юг, где охлаждение будет менее чувствительно и наступит не так скоро. Тут же прилагались списки гостиниц в Алжире, Тунисе и Каире, а также расписание поездов и пароходов. Говорили, что семьсот богатых семейств уже покинули среднюю полосу и устремились на тропики. Рекомендовалось также селиться поблизости от вулканов. Замечалось, вообще говоря, странное явление. Никто не додумывал до конца гигантскую, грозящую миру катастрофу. Одним она представлялась в виде длительной и суровой зимы, вследствие чего в моду сразу вошли меха и лучшие портные стали соперничать друг с другом, изобретая фасоны дамских шуб, другие больше беспокоились относительно темноты и закупали свечи, третьи, наконец, полагали, что бедствие коснется только низших слоев населения. Солнце стало единственной темой разговоров. О нем говорили дети, старики, журналисты, художники, любовники, апаши. В Америке, приступили к постройке колоссальной электрической печки, долженствующей отоплять несколько штатов и приводимой в действие энергией Ниагарского водопада. Один издатель нажил целое состояние, выпустив дешевым изданием поэму Байрона «Тьма».

Однако солнце продолжало греть с такой силой, что один толстый зеленщик, идя из пивной, умер от солнечного удара, и ему были устроены торжественные похороны.

Все же, по сообщению обсерватории на Атласских горах, солнце потеряло еще два процента своей энергии.

Хотя французский премьер и считался весьма левым, тем не менее он не был чужд некоторых совсем не республиканских предрассудков. Он любил титулы, гербы и высшее духовенство. Не будучи сам дворянином, изобрел он себе сложный вензель, производивший издали впечатление герба и украсил им свою посуду, белье, чемоданы и огромный камин в своем огромном кабинете. В этом кабинете двадцать второго июля тысяча девятьсот тридцатого года в три часа дня собралось небольшое, но блестящее общество, состоявшее из лорда Уорстона — представителя Великой Британии, монсиньора Антонио — кардинала пизанского, посланного в Париж самим святейшим римским престолом для улаживания некоторых конфликтов между викариями города Парижа, и, наконец, господина Сюпрэ — самого богатого французского фабриканта, мнение которого иногда было почти обязательно для министра финансов. Сам премьер, разумеется, был тут же: он стоял, опершись на кресло, и курил сигару, аромат которой наполнял комнату чрезвычайной культурностью. Блестящее общество некоторое время молчало. Лорд Уорстон, по английской привычке, стоял спиной к камину, и монокль придавал его бритому кирпичному лицу выражение необычайного спокойствия.