Чтение онлайн

Кроме пирожков у меня неожиданно появился еще прибыток. Заключенные из местных получали в передачах сырую картошку, а сварить ее было негде. А у меня - печка, дрова.

Однажды несмело заглянул мужичок с котелком.

– Свари, будь другом, возьмешь пару крупных. В бараке не разрешают, да и всех не угостишь. На маленьком огоньке. Не заметят.

– Только не торчи тут.

Я разжигал мелкие дровишки в печке, и мне доставалось две вареные картофелины.

Вскоре я стал хранить под своим топчаном и передачи некоторых зеков.

В мою половину дезокамеры медленно по ступенькам спустился заведующий баней Федор Иванович Шишкарев, выбритый, в отглаженной курточке, при галстуке, в начищенных ботинках. Галстук на зека я здесь только у него и видел за много лет неволи. Немалое прощалось Федору Ивановичу, может быть, потому, что к нашей бане он "прирубил" завидное отделение для вольняшек "дворянское", как мы его называли. И банщик для вольных содержался особый бровастый Алиев, мастер попарить веником важного начальника, помять его вялые мышцы.

– У вас всё в порядке?
– спросил Шишкарев меня.
– Трубы, дрова? Не люблю мыть баб. В своей бы им зоне баньку поставить. Придурки нагрянут, попрятают блядушек. Увели ее, укрыли, а я при чем тут? Я не охранник, мое дело - вымыть горячей, прожарить. Надоело. Устал. Новостей давно нет. Должны бы нас освободить после войны. Ты как думаешь? Смеешься?

Я угостил заведующего баней вареной картошкой, сказал, что отдохнул здесь после общих изнурительных работ.

Мы разговорились. Он донской казак, бывший белый офицер, уверял, будто бы поблизости от Кяхты или в Наушках с 1937 года строил железную дорогу в Монголию и в одной бригаде с ним был шолоховский Григорий Мелихов.

– Он выдуман, - сказал я.

– Как же так выдуман, когда он был со мной? Чернявый, с большим носом, гонял тачку с землей. А в другой бригаде где-то, слышал я, вкалывал Давыдов из его романа, но в этом не уверен.

Я заметил, что зеки часто рассказывали, будто видели они где-то в лагерях знаменитых писателей, ученых, врачей, взятых по "делу Горького".

– Брали за происхождение, - убеждал Шишкарев.
– Чуть не сплошь донское казачество посадили, а уж тех, которые были в белой армии...
– Он махнул рукой.
– Мелихов у красных командиром не был - это придумал Шолохов. Писателя зажали в клещи, но в то же время и приласкали, и он от страшной правды о казаках оставил в книгах рожки да ножки. Как было? Сперва распорядились уничтожить казачество. Поголовно расстреливали. Потом кто-то объяснил доморощенным и приезжим палачам, что казаки - это те же крестьяне - Дон, Кубань, Терек, Урал, Сибирь до Китая. В казаках были и башкиры, татары, даже раскольники. Что делать?
– Федор Иванович подтянул узелок галстука.
– Садить в тюрьмы? А при царе тюрем построили мало. Погнали в лагеря под открытое небо, за колючую проволоку.

Шишкарев помолчал, обвел глазами тесноту коридорчика и вдруг спросил:

– А как жили казаки? Свобода! Станичный сбор большинством голосов решал всякие дела. Атаман за порядком наблюдал. Уйма хлеба, скотники - и дед и отец. Своя лошадь, свое обмундирование, а винтовка и сабля - от казны. Во многих станицах грамотность являлась обязательной. Теперь если подряд неурожай два лета - неизбежная голодовка, а тогда запасы зерна в станичных амбарах...

– Бывали запасы, - согласился я, - а как не стало их, в селе у нас из такого амбара клуб устроили - веселиться бросились.

Шишкарев опять вернулся к разговору о шолоховском герое. Будто бы он в лагере с настоящим Гришей Мелиховым в одной бригаде шпалы укладывал на Монголию.

– Ветер. Стужа, - рассказывал он.
– Холодный дождь. Гоняем тачки с землей, а над нами висит лозунг - по красному кумачу белые буквы: "На трассе дождя нет!" А он идет... Косточки казачьи остались там. Выжили кто? Сапожники, портные, парикмахеры, пекаря, повара, а не работяги...

– Помню, обнаружили сыпняк. А дезокамеры нет. Мелихов предложил бочку, как было в войну.

Большой котел вмазали в печку, над котлом - пузатая бочка. В нижнем дне ее просверлено с десяток отверстий. Вода в котле закипела, и пар через эти отверстия попадает в бочку, а в ней развешана одежда. Верх бочки наглухо закрывают крышкой. Через несколько минут паразиты погибают в горячем пару.

– Просто, - сказал я.
– Могло быть и за тысячи лет до нас.

– А сколько можно в бочку повесить одежды? Тридцать рубах?
– Он поднял брови.
– А заключенных, начиная с двадцать девятого года, - миллионы... Засиделся я тут. А чего это к тебе Лева забегал? Бывший нарком Грузии? Проныра.

– Просил куртку прожарить.

– Врешь. Я-то знаю Леву насквозь. Ищет место с бабой встречаться. Она жила с хлеборезом, тот попал в сельхозколонию. Гулящая была на воле. Братья на войне, а она водкой спекулировала. Придумает же - куртку прожарить.

– А мне долго ли прокалить ее...

– Для кухни часто утюжат куртки. Зачем врешь ты? Он выкрутится, а тебе - тачка, лом. В прошлом году его на кухне с девкой захватили. За мешками с крупой. Отсидел в изоляторе...

Я подумал: "И сам ты грешнее грешных. Отгородился в каморке, влез в доверие к начальству - сквозь пальцы смотрят, что твоя под боком в медсестрах..."

Шишкарев, словно бы угадывая мои мысли, сказал:

– Был тут у нас историк, держал я его в банщиках из жалости, любил он повторять о людском неравенстве: что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Юпитер - бог какой-то в древности. Ему, понимаешь, многое было позволено, как начальникам нашим, а быку - ничего. Скотинка в упряжке мы. Историк неважно мыл пол в бане, силенки не хватало дрова пилить, но подкармливал я его. Он родом из казачества, а у меня в штате половина донские и кубанские...

– Кладовку не устраивай при жарилке.
– Федор Иванович поднялся с топчана.
– Оба пострадаем. В прошлую осень взял я из доходяг донского казака к этой печке, а он тут приятелями обзавелся. Кладовка продуктовая, поблядушки забегают. Бардачок у Петра Платоныча. Загремел старый казак. Не попади в изолятор, на общие... Живи с оглядкой.
– Он ушел.

Ночью к нам привезли заключенных, которых поселили в старый приземистый барак с решетками на окнах.

Утром разнесся слух:

– Изменники Родины! Сидят в буре.