Чтение онлайн

И только Золотинка не могла забыть о прошедшем празднике — день и ночь напоминали ей о нем доцветающие синяки.

Пришел, однако, и Золотинкин черед обратиться к более важным, насущным вещам. Всю эту неделю Чепчуг неукоснительно отмечался в очереди лекарей и волшебников, и вот он ворвался в лавку с известием, что конюшенный боярин судья Казенной палаты Рукосил затребовал к себе Зимку, его, Чепчуга, и Золотинку — всех троих. Золотинка тоже была замечена, старый лекарь добросовестно вносил ее в списки.

Все остальное сразу же вылетело из головы напрочь.

Наутро Чепчуг и две девушки в лучших своих нарядах, подрагивая от холода и возбуждения, прибыли к Рукосиловым покоям, это был соседний с княжичевым особняком дом по Китовой улице. Их пустили. Пустили беспрекословно, отчего старый Чепчуг приосанился, посматривая на дочь не без самодовольства, такого неожиданного в этом скромном человеке. Впрочем, Зимка ничего этого не замечала, она зевала, сдерживая озноб; зевала и Золотинка.

Волнение их было, однако, преждевременно: ждать пришлось часа два — среди молчаливо сидящих целителей, призванных к судье Казенной палаты для предварительного разговора.

Потом позвали всех троих сразу.

В большой роскошно обставленной комнате, завешенной тяжелыми занавесями до духоты, у раскрытого окна стоял стройный моложавый вельможа. И что поразило Золотинку: голова его, подпертая под подбородок широким жестким воротником, лежала на этом плоском, снежно-белом поле, как на блюде, — отрезанная. Бескровное лицо было бледно, но жизнь, особая холодная жизнь выказывала себя осмысленным напряжением черт, сосредоточенным взглядом и темными кругами утомления под глазами.

Испытывая потребность отстранить давящий, внушающий беспокойство взгляд, Золотинка отвернулась, покосившись на Чепчугову дочь, и по какой-то особой, говорящей растерянности в ее лице вдруг сообразила, что человек перед ними, должно быть, хорош собой.

Теперь она увидела это и сама. То было нечто большее, чем обычная мужская привлекательность — завораживающее соединение красоты и силы. Холеная и в то же время как будто пренебрегающая собой в виду высших соображений мужская красота… Вздернутые в кончиках усы, под которыми укрывался крепко сложенный рот, остроконечная бородка. И пышные женственные волосы, что падали на плоское поле воротника.

Вот это и был первый сановник государства конюший Рукосил. Прежде только имя, так сильно уже сказавшееся в Золотинкиной судьбе, теперь — человек.

— Кто из вас Зимка? — спросил конюший, вернувшись к столу, чтобы заглянуть в лежащие там бумаги. В движениях его было изящество владеющей собой силы, гладкие, натянутые штаны сиреневого цвета передавали игру мышц. — Так кто? — повторил он.

Потерявшая голос Зимка только поклонилась.

— Подойди сюда. — Рукосил говорил с сухой определенностью человека, который предвидит еще впереди весь утомительный, занятый до последней доли часа день. Взгляд его был пристален, но не долог.

— Как ты установишь смерть? — спросил он с небрежной и непредвиденной внезапностью.

— Чью, ваша милость? — в крайнем изумлении пролепетала Зимка.

— Больного.

— Ваша милость, — несколько оправившись, вернула себе приятную бойкость Зимка, — я полагаю, что княжич Юлий не настолько болен…

Конюший остановил ее запрещающим движением ладони:

— Довольно.

Но Зимка еще не сознавала, что это было все. Вообще все. Конец.

Тогда как Чепчуг, досадливо дернувшийся при первых словах дочери, уже понял. Подавшись вперед, на выручку, он зашептал, зажавши рукой рот, что было в высшей степени благоразумно, но бессмысленно, потому что Зимка не разобрала подсказку.

— Зрачки… зрачки… веки приподнять… — шипел несчастный Чепчуг.

— Ваша милость, — сказала вместо того гордая Зимка, — я думаю о жизни больного, а не о смерти.

— Похвально, — усмехнулся конюший.

И теперь уж нельзя было не понять. Выразительное лицо Зимки, отмеченное крутым и упрямым лбом, сделалось несчастным. Сильно развитое чувство достоинства подсказало ей наконец, что игра проиграна.

Зато Рукосил с видимым удовольствием прислушивался к свистящим нашептываниям старого лекаря. Очень похожего своей стриженой головой на безобразного носатого мальчишку, что распоясался на школьном уроке. Если только можно представить себе седого школьника.

— Довольно, товарищ Чепчуг, — сказал ему вдруг конюший. — Ваша научная добросовестность не нуждается в новых подтверждениях. Вы тут, в глухомани, и представить не можете насколько ваше имя, уважаемый товарищ, почитается в научных кругах столицы.

Первый раз в жизни Золотинка увидела, как старый Чепчуг покраснел, весь пошел, словно вздрогнул, багровыми пятнами.

— Я и сам, признаться, — как ни в чем не бывало продолжал конюший, — с большим любопытством просмотрел недавно ваши возражения против заволок.

— Да. Я считаю… применять с осторожностью, — проговорил Чепчуг в некотором обалдении.

— Я бы пошел и дальше, — Рукосил заметно оживился, — я поставил бы под сомнение и прижигания железом в обычных случаях.

— В обычных случаях.

— Несомненно. Нужно разграничивать… Тогда как стрекание кожи у нас совершенно недооценивают.

— Не могу с вами не согласиться.

— Словом, товарищ Чепчуг. Если вы лично готовы оказать наследнику помощь, я сейчас же без колебаний и более того с глубоким душевным удовлетворением подпишу для вас допуск и согласую время. Ваше имя откроет все двери.

Удивительное дело — глаза Золотинки увлажнились. От гордости.

Конюший вернулся к столу, откинул хрустальную в золотой оправе крышку чернильницы и взял огромное лебяжье перо. Не присаживаясь, он ждал.

— Я не готов, — прошептал Чепчуг после продолжительного молчания.

— Жаль, — молвил Рукосил, у которого, оказывается, был тончайший слух. Золотинка-то в двух шагах от лекаря едва разобрала замершее на старческих губах слово.

— Но моя дочь… — продолжал Чепчуг как бы через силу — Золотинка больно ощущала его стыд. — Она… готовилась… Готовилась. Она учила.