Чтение онлайн

Он остановился, не доверяя глазам. И Золотинка тоже застыла, захваченная тоской и жалостью, горячими, душившими горло слезами.

И отвернулась, следуя смутному, но уже определившемуся побуждению оберегать Тучку от самой себя.

Вокруг бочки не утихала давка — кто-то лез ближе, глянуть, кто-то проталкивался обратно — насмотревшись, кто-то задирал соседей — из озорства, кто-то делился впечатлениями — из общительности. Вертлявый малый на Тучкиной цепи с увлечением бранился и переругивался, не пренебрегая и зазорными телодвижениями, если позволяла ему цепь, но Тучка… пораженный изумлением, ужасом Тучка был беспомощен в толчее, как младенец.

Золотинка глянула и опять отвернулась, удерживая рыдания.

А толпа разразилась криком: круг, круг! Начали освобождать середину майдана. Сечевики гнали замешкавших, и толпа распадалась с поразительной быстротой, круг, довольный, чтобы скакать на лошади, очищался. Золотинкина бочка оказалась не в середине его, а на окраине, круг замкнулся у нее за спиной. Тучку с напарником затолкали в толпу и они потерялись.

Сечевики катили бочки, чтобы соорудить из них нечто вроде престола для старшины круга, когда новый вопль разрушил установившийся было порядок.

— Юлий! Государь! — разрозненные клики обратились в общий рев: — Ура! Ура-а-а! Великий государь Юлий Первый!

Со стороны реки к майдану поднималась порядочная купа людей; на высоком древке покачивался лиловый стяг наследника: святой Черес взнуздывает змея.

Золотинка опустилась на бочку в намерении сесть, но неистового рева не выдержала — снова встала, чтобы видеть. Толпа выстраивалась проходом, над головами сверкали мечи и сабли. Оттеснив ближайшую свиту Юлия, бритоголовые сечевики в долгих расшитых кафтанах подхватили княжича на руки и понесли под восторженные вопли войска.

Наконец Золотинка села, скрестила ноги и даже руки сцепила, но все равно продолжала дрожать.

А сечевики взялись скидывать кафтаны — шитый бархат и атлас — застелили бочку, а потом, раззадорившись, и вовсе забросали ее доверху, так что сделалось нечто вроде разноцветного курганчика. На это возвышение и посадили Юлия, наряженного не в пример сечевикам весьма тускло: черный полукафтан с перехватом и черная плоская шапочка, украшенная только поверженным вниз пером. На бледном лбу княжича разметались волосы, да и взгляд, казалось, был такой же непричесанный — дикий.

Старшина круга, тоже оставшийся без кафтана, в одной рубашке, опустился перед Юлием на колени. Курносый с хитроватым мужицким лицом человек, бритоголовый, как все сечевики, но без чубчика — там, где у более молодых и благообразных его товарищей произрастало это единственное, кроме усов, украшение, у старшины блестела естественная лысина. Левое ухо, и без того большое, оттягивала крупная серьга.

В почтительных и многословных выражениях старшина от имени войска просил «великого князя и великого государя Юлия» принять на себя суд и расправу. Юлий обернулся, отыскивая среди приближенных своего толмача Новотора Шалу. Потом живо соскользнул с курганчика из кафтанов и принял учителя под руку, чтобы усадить. Тогда и сечевики засуетились, покрыли для Новотора еще одну бочку. Исхудалый старик в долгополой рясе, которая болталась на нем, едва обозначая тело, не без труда вскарабкался на неудобное сидение. И Юлий, ощущая, вероятно, необходимость оказывать старику поддержку, остался у него за спиной. Некоторое время они тихо переговаривались между собой, а старшина, не вставая с колен, ожидал ответа.

Суховатый и болезненно слабый голос Новотора слышался плохо, гомон на задах толпы затих. Новотор объявил, что наследник престола Юлий благодарит войско за любовь и благие чувства. Что наследник, тем не менее, напоминает войску: законный государь в стране — Любомир Третий, и Юлий, почтительный сын, не считает возможным принять престол при живом отце. И что наследник скорбит о развязанной в стране междоусобице, потому что высшее благо есть равновесие, а всякое нарушение равновесия ведет ко злу. И что наследник следует путем долга и почитает за благо недеяние, как отказ от насильственного сопротивления злу и стремление сохранить мировое равновесие. И что наследник, разумеется, не может принять на себя суд и расправу над обвиненной в злокозненном ведовстве девушкой. Он сомневается и в том, что право на суд и расправу имеет войсковой круг, но не считает возможным препятствовать кругу в его действиях и деяниях, которые круг полагает благом по праву давности.

Золотинка покосилась на развешенные у нее за спиной парами дохлые, словно ощипанные, ступни повешенных.

…И что наследник Юлий пришел сюда, чтобы призвать круг к милосердию и недеянию.

Казалось — невозможно было этого не заметить! — что старик, изнемогая голосом, говорил дольше того, что изложил ему по-тарабарски Юлий. Однако княжич не выказывал толмачу недоверия и, видимо, во всем на него полагался.

Когда Новотор замолк, старшина поднялся с затекших колен и отвечал от имени войска зычным и важным голосом, что сечевики верные великому государю, сложат свои головы под знаменами Юлия. И что невозможно то в ум взять, чтобы такой прекрасный и мудрый государь, как Любомир, обабился до такой степени, чтобы во всем уступил ведомой колдунье Милице. И что оная колдунья давно подменила государя куклой, а кукле сечевики служить не будут. И что великому государю Юлию Первому слава!

— Ура! — дружно взревело войско, сечевики и княжьи ратники без разбора — словно услышали только что из уст наследника и во всем согласного с ним старшины вдохновляющий призыв к ратным трудам.

И как было не поверить, что за взаимными учтивостями и ликованием они и вовсе забудут Золотинку! Увы, мужиковатый старшина, как рачительный хозяин, твердо помнил, что у него на возу. И коли привез на торжище — вываливай! Некоторый час еще при сочувственном внимании круга он толковал про «завещанные отцами и дедами» вольности сечевиков и заключил, наконец, тем, что праотцы велели своим измельчавшим потомкам повесить Золотинку еще до захода солнца.

Прикорнув на бочке, девушка едва перемогалась: в затылке ломило, она покусывала губы и потряхивала отяжелевшей головой, не удерживаясь порой и от стонов, — охрана подозрительно на нее косилась. И однако, несмотря на притупляющее томление в теле, душевный озноб и лихорадка уже не отпускали ее.

Старшина повернулся к Золотинке.

— И ты, девица, именующая себя принцессой Септой, — заговорил он с подъемом, — защищайся, если можешь. Войсковой круг поручил мне сказать тебе твои вины. А вины твои такие, что ты, девица, именующая себя принцессой Септой, стакався с ведомой колдуньей Милицей умышляла злокозненное ведовство против великого князя Юлия и всего правоверного войска.

— Можно отвечать? — спросила Золотинка, поморщившись.

— Нельзя! — сухо возразил старшина. Снова обратился он к кругу: — И каждый, кто свидетельствует, пусть свидетельствует, не беря греха на душу, по всей божьей правде, отеческим заветам и своей чести.

Старшина поклонился кругу на все четыре стороны. Всюду были суровые и раздумчивые лица. Круг молчал.

— Я свидетельствую! — воскликнул вдруг Новотор Шала к немалому удивлению Золотинки. Скоро обнаружилось, однако, что свидетельствует не самый толмач, а Юлий.