Зло
Шрифт:
Ревзон замахал Веретенникову рукой, и тот сел за его стол. Семен Аркадьевич налил ему рюмку коньяка, они выпили. Ревзон положил на стол завернутую в плотную бумагу пачку денег. Павел Сергеевич, не считая, спрятал ее в боковой карман пиджака.
Как было оговорено, к их столу подошла официантка.
— Семен Аркадьевич, не знаю, как вас и просить об этом…
— Что такое?
— Так неудобно…
— Да говорите, моя дорогая.
— Шубку мне котиковую принесли, а я не знаю, сколько она стоит на самом деле.
— Где шубка-то? — Ревзон встал.
— На втором этаже.
— Пойдемте, скажу вам всю правду.
— Вот спасибо.
— Я скоренько, — обратился он к Веретенникову и вышел вместе с хорошенькой официанткой.
Веретенников налил себе коньяка, уселся удобно. Ельцов подошел к нему сзади и положил руку на плечо
— Не дергайся, падло, уголовный розыск, руки на стол.
После того как в МУР привезли заплаканную Мелентьеву и изъятые палантин и норковую шубу, Веретенников сказал:
— Ни о каких бриллиантах ничего не знаю. Все три шубы купил с рук, возле меховой комиссионки в Столешниковом, у усатого человека в черном кожаном пальто и кепке букле. Больше мне сказать нечего.
— Отправьте его в камеру, пусть подумает, — распорядился Ельцов и пошел в другой кабинет, где навзрыд рыдала звезда московской сцены.
— Надежда Николаевна, — Ельцов присел на край стола, закурил папиросу, — мы с вами должны найти выход из этой трагической ситуации. Я, милая моя, верю, что к краже шуб у народной артистки СССР Екатерины Гельцер вы не имеете никакого отношения. Но, выходит, в вашем доме хранилось краденое, а это уголовно наказуемо.
— Я не знаю… не знаю я… — с интонацией Катюши Масловой произнесла актриса.
— Я вам верю, но поверит ли следствие и суд, вот в чем вопрос. Давайте сделаем так: вы нам скоренько поведайте, куда Веретенников дел бриллианты, а я гарантирую, что вы пойдете как свидетель. Более того, ни в театре, ни ваши друзья ничего не узнают.
— Это правда? — внезапно звучным голосом спросила актриса. Слезы стремительно высохли на ее лице.
— Конечно, правда. Зачем нам, людям, поставленным государством на защиту граждан, преследовать любимицу московских зрителей? Но вы должны нам помочь.
— Что я могу сделать? — Актриса достала из сумочки пудреницу, провела пуховкой по лицу.
— Где бриллианты, моя хорошая?
— У меня их нет, Веретенников отвез все к ювелиру.
— Кому?
— Мохову Анатолию Васильевичу. Он в Столешниковом живет.
— Вот и спасибо. А теперь вас домой проводят. Валерьяночки выпейте и поспите.
Мохова Ельцов знал хорошо. Темный человек, темный и неуязвимый. Несколько раз МУР и ОБХСС пытались привлечь его к ответственности за бриллиантовые дела, и каждый раз какие-то неведомые, но могущественные покровители отмазывали его. Взять Мохова можно было только на краденых вещах.
Они подъехали к его дому около полуночи. Несмотря на позднее время, в Столешниковом толкался народ. В это время в переулке было всегда людно и весело. Встречались знакомые, назначались свидания.
У комиссионки оперативники свернули под арку и подошли к пятиэтажному дому в глубине двора. Окна в квартире Мохова светились ярко и празднично.
На дверях подъезда сохранилась еще табличка с номерами квартир и фамилиями жильцов. Мохов жил в восьмой, а под ним в квартире шесть некий Серков Л.Г.
Ельцов прочитал список жильцов и сказал оперу:
— Вы на некоторое время станете гражданином Серковым Л.Г.
— Понял вас, Игорь Дмитриевич, — засмеялся опер, — я уже Литваком на Тишинке был.
— Значит, такая ваша судьба.
Опер надавил на кнопку звонка. Послышались шаги, и недовольный голос за дверью спросил:
— Кто там, в такую поздноту?
— Анатолий Васильевич, вы уже простите меня, — плаксиво засуетился оперативник, — у меня в ванной потолок протек.
— Как это?
— Наверно, у вас труба лопнула. Квартиру заливает.
— Подождите, я посмотрю.
Несколько минут в квартире было тихо. Потом снова послышался голос хозяина:
— У меня все сухо.
— Может быть, вместе посмотрим, я хоть трубу перекрою, а то за ночь всю квартиру зальет.
— А вы умеете? Впрочем, что я спрашиваю, вы же инженер.
Послышалось щелканье отпираемых замков. Дверь приоткрылась.
Ельцов толкнул створку, шагнул в переднюю.
— МУР, Анатолий Васильевич.
Высокий седой человек в теплых домашних брюках и бархатной куртке, прищурившись, глядел на Ельцова.
— Значит, Игорь Дмитриевич, вы меня ночью побеспокоили. Видимо, у вас и ордерок есть?