Чтение онлайн

— Вот и камень наконец заговорил, — засмеялась в ответ Бадия. — Ах, Нишапури, ведь я думала, что вы подлинно бесчувственный камень. Странно, с появлением этого бухарца и у вас прорезался голос.

— Уважаемая госпожа, ведь и ваши предки тоже родом из Бухары. Родились вы, конечно, в Герате, но ваши деды и прадеды исконные бухарцы.

— Спасибо за разъяснение. Не очень старайтесь, брат Нишапури, не хочу я знать никаких беков. Я дочь своего отца. Человек тянется к солнечному лучу, так вот и меня привлекает мудрость, искренность, храбрость.

— Все эти качества воплощены в вас, — заметил Заврак Нишапури.

— Ну вот вы и прежний Нишапури. Ступайте и несите еду, а то остынет.

Бадия направилась во внутренний — двор. Она не шла, а плыла, плечи ее чуть покачивались в такт ходьбе. Трое юношей проводили ее восхищенным взглядом. Заврак так и застыл посреди двора, а Зульфикар и Гаввас — у окна комнаты, А она не торопилась, чувствуя на себе их взгляды. Да и все, что говорила она сейчас, было обращено вовсе не к Завраку, а к тому, кто сидел в своей комнате и не смел выйти.

Зульфикар часто задумывался и старался по-своему истолковать слова Бадии. Многого он еще не понимал в ее словах, в ее поступках.

Проснувшись на рассвете, зодчий позавтракал со своими учениками ®о внешнем дворе. Выйдя из дома, они первым делом зашли по дороге за смотрителем работ и отправились прямо в махаллю гончаров.

Смотритель работ Ахмад Чалаби пожаловался зодчему, что в последнее время мастера, изготовляющие изразец и мозаиковые плиты для облицовки здания, стали поставлять материал с изъяном, а роспись из лазурита и раствора желтого свинца и вовсе поступает с запозданием. В общем, происходит нечто странное и малоприятное. По всей вероятности., мастера чем-то недовольны. И впрямь, изразцовые плитки и все необходимое гончары обычно доставляли без лишних напоминаний и промедления, а теперь по какой-то непонятной причине вдруг стали тянуть.

Зодчий велел Ахмаду Чалаби прихватить с собою побольше денег и по дороге доведал своим ученикам, что мастер Абуталиб — человек вспыльчивый, но зато умелец, что называется, милостью божьей. Говорить лишнего ему не следует, и беседовать с ним будет он сам, Наджмеддин.

Поведал зодчий также, что Абуталиб был лет на десять моложе его и родом тоже из Бухары. Еще в Бухаре он поступил в ученики к Наджмеддину, и даже тогда, в те времена, учитель беседовал со своим учеником уважительно, старался ненароком не вызвать гнева Абуталиба, ничем не задеть его болезненного самолюбия. Но било у Абуталиба одно прекрасное качество стоило ему привязаться к кому-нибудь — он душу готов был отдать, работал так, что все вокруг ахали и охали от восхищения. Кроме того, был он человеком набожным до фанатичности.

Увидав входившего в калитку Наджмеддина Бухари, гончар, сидевший в середине просторного двора среди изразцовых плит и глиняной посуды и разводивший бентонит, буквально онемел от удивления. Обычно сюда заглядывал лишь распорядитель работ, платил деньги м, погрузив готовые плиты на арбу, уезжал.

Абуталиб поспешно вскочил с места и бросился навстречу дорогому гостю.

— Как поживаете, мастер, все ли благополучно в этом доме?

— Слава всевышнему! Как ваше здоровье? — Абуталиб вытер ладонь о полу одежды и протянул руку зодчему. Затем поздоровался с учениками. А вот на распорядителя работ, солидного Ахмада Чалаби, стоящего чуть поодаль, он взглянул хмуро и буркнул холодное «салам». — Проходите, пожалуйста, на айван, — пригласил хозяин.

Один за другим гости прошли на айван. После короткой молитвы Абуталиб приказал своим ученикам, разрисовывавшим посуду, принести чай и расстелить дастархан.

— Зодчий сел, скрестив ноги, и помянул добрым словом дедов и прадедов гончара, но особенно тепло вспомнил он старшего брата Абуталиба, умершего год назад Абу Шахбаза. Он прочел в его честь молитву и не спеша заговорил о том, какой то был замечательный мастер, редкостного таланта человек. Растроганный до слез гончар с благодарностью взирал на зодчего.

— Всевышний создал человека непохожим на все другие создания свои, поставил его над всем живым в мире и наделил чудесными свойствами. Всем прочим своим созданиям — животным и насекомым — он даровал кому четыре ноги, кому восемь ног, а кому даже сорок. Но человеку кроме ног он даровал еще и руки. В этом видна его великая мудрость, в этом главное благодеяние. Человек ходит, распрямив стан, и гордо несет голову, — закончил зодчий среди благоговейного молчания слушателей.

Гончар Абуталиб замер. Он любил легенды и предания и с детским любопытством ждал продолжения.

— Если в руки только что научившегося ходить младенца дать поводья целого каравана верблюдов, — продолжал зодчий, — он поведет их, и они пойдут за ним. Животные созданы для человека; созданы во имя его. Правда, мы их режем, едим, но они на нас не в обиде… Чего только не способны создать человеческие руки! А все потому, что всевышний создал его сильным и могущественным.

И ученики, и гончар, и смотритель работ затаив дыхание внимали речам зодчего.

— Не Авиценна вовсе «Аристотель эпохи», — говаривал Заврак Нишапури. — «Аристотель эпохи»— это наш зодчий Наджмеддин Бухари.

Ученики Абуталиба расстелили дастархан и подали чай. И прихлебывая горячий душистый чай, зодчий и гончар вспоминали прошлое. Но особенно обоих развеселил один случай, который они для краткости называли «дунь-ка разок».

…Было это давным-давно, еще в Бухаре было. Отец Абуталиба и Абу Шахбаза привел своих сыновей к Наджмеддину Бухари, занимавшемуся тогда обжигом изразцовых плиток, и отдал их ему в ученики. Оба подростка, толстогубые и черные, точно негритята, работали и учились у Наджмеддина целых три года. А когда прошли эти три года, нетерпеливый и упрямый Абуталиб, не испросив на то благословения учителя построил у себя во дворе печь для обжига и открыл собственное дело: начал мастерить посуду и изразцовые плитки.

И всего-то за месяц с лишним работящий и проворный юноша намастерил огромное множество и посуды и изразцовых плиток.

Брат же его, Абу Шахбаз, остался у зодчего и продолжал учение. С восхищением и восторгом глядел он на предприимчивого брата и верил, что тот в самом недалеком будущем прославит свое имя, разбогатеет.

Наджмеддин Бухари ничего не сказал Абуталибу, ни словом не попрекнул его. Теперь он и сам превосходный мастер, великолепно справляется с работой. Он полон сил и молодого задора — вон сколько товара смастерил. Плохо ли? Для такого прекрасного и большого города и сотни отменных гончаров мало. Пусть же на всех базарах Бухары будет больше посуды, пусть все новые здания будут сплошь украшены изразцовыми плитами с глазурью. И Наджмеддин Бухари по-прежнему ласково относился к Абу-Шахбазу и не препятствовал начинанию младшего брата его Абуталиба. «Что может быть прекрасней, когда птенец, набравшись сил и смелости, вылетает из родного гнезда?»— говаривал он.