Чтение онлайн

— Слишком многое тебе хочется знать. Думаешь, я не догадался, что вы все четверо взяли кинжалы и не спали всю ночь? Этот несчастный шел сюда утолить голод, а вы навыдумывали невесть что, вообразили, будто он разбойник. Молодцы же вы у меня! Вот увидите, сегодня же он пойдет к Хасанбеку.

И в самом деле, в этот же день, к вечеру, в доме зодчего стало известно, что Али-водонос встретился с мастером Хасанбеком и получил работу.

Проводив отца, Зульфикар Шаши совсем затосковал. Особенно тяжелы были первые дни в этом шумном городе. И хотя у него почти совсем не оставалось свободного времени и некогда ему было скучать, он никак не мог привыкнуть к чужому дому. Первый, кто тепло и по-дружески отнесся к нему, был Заврак Нишапури, юноша небольшого росточка, чернявый, с толстыми губами и бельмом на левом глазу. Был он подвижный, энергичный, деятельный и, что называется, остер на язык. Когда ему приходилось разговаривать с Бадией, он норовил повернуться к ней боком, чтобы не видно было его изуродованного левого глаза. Он находчиво и метко отвечал на шуточки этой шаловливой девушки, которая порою, не щадя его самолюбия, подсмеивалась над ним, даже над его физическим недостатком, и все равно ему хотелось почаще видеть ее, подольше беседовать с ней.

Прибытие Зульфикара и обрадовало и в то же время насторожило его. Конечно, хорошо, что рядом с тобой теперь находился славный и работящий юноша, который так интересно рассказывает о своей родной Бухаре и может стать верным другом, но не надо забывать, что Зульфикар очень хорош собою — высокий и стройный, да к тому же догадливый и смышленый — ведь выдержал же он с честью испытание, которое устроил ему зодчий, чем расположил к себе не только самого Наджмеддина Бухари, но и всех его домочадцев. Не то что бы ревность, а какое-то смутное, тревожное чувство пробуждалось порой в душе Заврака.

В первые дни Бадия вообще не обращала внимания на нового отцовского ученика, да и старалась не выходить из внутреннего двора во внешний, где жили ученики. Казалось, будто никто из них вообще ее не интересует. Лишь порою она звала Заврака и поручала ему кое-какие домашние дела, а обрадованный Заврак, словно получив приказание учителя, неизменно отвечал: «Будет исполнено, моя госпожа» — и действительно со всех ног мчался исполнять просьбу Бадии. А Бадия, словно бы и не замечая остальных юношей, величаво шествовала во внутренний двор. На самом-то деле она хорошо знала всех учеников отца — недаром она была единственной дочерью зодчего Наджмеддина Бухари — одного из известнейших людей Герата. Эта смышленая, неприступная и гордая девушка знала и то, что очень красива, но ведь великие и мудрые люди скромны, невзыскательны и добросердечны, и в этом их главное украшение. Вот младшая дочь государя Гульгун Ако во всем Хорасане славится своей необыкновенной красотой, но красота — это еще не все. А дочь зодчего нарекли Бадия, что означает прекрасная, совершенная. И нарекли потому, что как раз в тот день, когда она появилась на свет, мавляна Лутфи, которого сам великий Алишер назвал «властелином поэтического слова» или «шахом красноречия», глядя на медресе, которое возводил Наджмеддин Бухари, промолвил: «…И величественно и прекрасно».

Семья устада Кавама поднесла Масуме-бека по случаю рождения дочери нитку жемчуга. И когда Бадия подросла, она часто надевала на шею этот драгоценный жемчуг. И при всей любви ее к украшениям красота ее сочеталась со скромностью и послушанием.

Порою Заврак Нишапура рассказывал ей смешные истории, и она от души хохотала, но вдруг лицо ее омрачала тень печали. И в минуту беззаветного веселья она вдруг вспоминала, что ее участь уже решена, что ей предстоит выйти замуж за Худододбека, вечно слонявшегося где-то поблизости. Что бы то ни было, она будет женой этого молодого человека со статью воина.

Устад Кавам, этот «властелин зодчих», и Наджмеддин Бухари лелеяли мечту породниться между собой. Бадие было известно, что устад Кавам сватает ее за своего сына.

Высокий, стройный, прекрасный наездник Худододбек, рассчитывавший стать военачальником в войсках его величества, загорелся было желанием жениться на дочери визиря Шуджи Аргуна и просил мать заслать в дом Аргуна сватов. Но устад Кавам, проведав, что Шуджи Аргун собирается стать сватом другого визиря, мудро решил: «Ровня с ровней. Мы породнимся с Наджмеддином Бухари. Они, в сущности, тоже мавераннахрские, из племени мангит».

Худододбек не возражал, ему нравилась Бадия.

Порою, принарядившись и нацепив исфаханский кинжал на золотой пояс, он появлялся на строительстве и заводил беседу о том, что происходило в мире. Но больше всего он любил распространяться о высокой государственной политике: например, сообщал, что Муаммад-мирза зарится на Хорасан, что он спит и во сне видит свои походы на Самарканд, а затем на Балх, а Шахрух подумывает о походе на Мангит. Иногда он так увлекался разговором и так откровенно хвастал своей осведомленностью в делах государства, что не замечал, как отец, искоса поглядывая на сына, хмурится, кусает губы. И наконец, улучив подходящую минуту, устад Кавам выговаривал юноше, что не следует так распускать язык, особенно когда речь идет о; государственной тайне, дескать, разные есть на свете люди.

— Ты и мне-то не говори об этом, — такими словами заканчивал свою отповедь устад Кавам, — ведь и стены имеют уши. Попридержи язык.

И напомнил сыну историю Хусаина Дамагани, который за одно неосторожное слово лишился головы.

Худододбек поступил в медресе, но, проучившись ровно два месяца, сбежал оттуда. И отец и мать оправдывали сына: не будет ученым, так будет воином.

И впрямь Худододбек не проявил никаких способностей ни к математике, ни к другим наукам. Все его помыслы занимало другое: пиры, верховая езда, фехтование на саблях.

— Красавицы любят смелых, а не маменькиных сынков, — говаривал он. — Если ты родился мужчиной, то и будь мужчиной — дерзким, смелым. Выживает сильный, а побежденный, проигравший в борьбе, погибает. Мир прекрасен лишь для сильного.

Правда всегда на стороне сильного. Науки всегда служили, служат и будут служить сильным. Красота, развлечения, слава — все для сильных. Слабый вечно зависим и должен служить сильному. Такова была его жизненная мудрость.

Слушая эти речи, Заврак Нишапури лишь улыбался. Потом и Зульфикар Шаши тоже понял, что спорить с Худододбеком бесполезно. Л поначалу он затеял было спор с сыном устада, но Заврак незаметно сделал ему знак, призывая «спуститься на землю».

— Держите себя в руках, друг Шаши, — сказал Заврак, когда они остались одни, — все равно его вы не переубедите, такова уж его философия. И не только его, но и военачальников и солдафонов. Да и государь наш придерживается, полагаю, такого же мнения, — так зачем же спорить и доказывать?

Но Зульфикар горячился:

— Нет, вы слыхали, что говорит этот глупец? Наука должна служить власть имущему! Значит мудрец должен служить глупцу?

Заврак рассмеялся:

— Иногда бывает и так. Друг мой, я прошу вас лишь об одном: не горячитесь вы и не вступайте в спор с Худододбеком, ну сдержитесь, что ли, пересильте себя. Наш устад любит его, и вообще… Худододбек будет его зятем.