Чтение онлайн

Избавится? Нет — здесь в сырой земле лежит его сын, его мальчик, молодой, жизнерадостный, мужественный. Сколько светлых надежд жило в его душе, и вот у самой цели ему накинули на шею петлю. Накинули эти ненасытные гиены.

Не раз попрекали его тем, что он, мол, бухарец, а он был храбр и отважен в бою, он проливал свою кровь за государя. Какой же он враг?

Опустевший, осиротевший дом…

Каждый кирпич, каждый столб уже кажутся чужими. Все погрузилось во мрак и печаль. Притихшие и унылые ученики скорбно сидели в своих пустых комнатах, а здесь, во внутреннем дворе, такие же скорбные и печальные, притулились в уголке жена и дочь. Низенький стульчик покрыт старой скатеркой — на ней немудреный ужин — чаи, сушеные фрукты, хлеб.

Зодчий все глядел и глядел в одну точку. Жизнь, думалось ему, подобно волне бушующей реки, вышвырнула его на берег, точно щепку. Исстрадавшаяся душа исходила болью при воспоминаниях о прошлом. Он стар, будь он молод и силен, у него хватило бы сил подняться против тирании и, подобно Мани, Зардушти, Маздаку и Муканне, возглавить борьбу, растоптать царскую корону и царский трон. Тимуриды — те же племена Мусайлима, которые сотворили себе идолов из финиковых косточек, а потом, проголодавшись, кололи своих богов и пожирали.

Так и сейчас. Я тоже один из таких идолов. Сперва поклонялись мне, я строил крепости, строил прекрасные здания. А теперь они голодны и начинают пожирать своих идолов одного за другим. Ведь сжег же книгу «Авеста» Кутайб ибн-Муслим аль-Бахили, написанную золотом на двенадцати тысячах листах кожи, объявив, что она творение рук язычников-огнепоклонников. Это ли не варварство! А Ибрагим Султан сожжет еще не одну тысячу бухарцев. Верно сказал Абу-Райхан Бируни: «Человек, обретший славу без труда, наг в самых роскошных одеяниях!» [25] Я старое дерево. Прошли те времена, когда я мог послушно гнуться под ветром. Старое дерево твердеет, оно сохнет.

В полночь, когда жена и дочь, замученные хлопотами, уснули, зодчий вышел из дома, даже не обувшись. Он брел прямо к мосту Пули Малан, ему хотелось посмотреть на город сверху. Небо звездное, на юго-западе сияет полная луна. Щедро льет она свой свет с высоты, но не в силах озарить весь город. Ведь луна не солнце! Зодчему почудилось, что Герат плотно окутан черным плащом, будто погружен в глубокий траур. Вон на том холме, вон в том дворце вельможи и правители, напировавшись всласть, забылись теперь хмельным сном. Раскинулись на шелковых одеялах и спят себе сном праведников. А у ворот и на стенах крепости стражники, не смыкая глаз, охраняют их покой.

Протерев глаза, зодчий жадно всматривался в город. Ему хотелось разглядеть все: и улицы, и крыши домов, и базарные ряды, и караван-сараи. Но все поглотила тьма. Лишь где-то вдалеке мерцали редкие огоньки. А луна, точно огромное медное блюдо, отбрасывала вокруг себя слепящее глаза сияние, ярко освещая лишь ряд минаретов Мусалло, Гаухаршодбегим, медресе Мирзо. В ее холодных лучах золотом отливала изразцовая облицовка зданий. Сойдя с моста, зодчий направился в ту сторону. В руках у него был посох, рубаха на груди распахнута, ночной ветер, вздымая клубы пыли, швырял ее целыми пригоршнями ему в лицо, но он ничего не замечал и все шел, шел к медресе. Миновав гробницу Мири-шахид, он приближался к крепости. Какой-то случайный прохожий с опаской оглянулся на торопливо шагающего старика. И даже бездомные собаки — хозяева улиц в этот поздний час — и те на миг умолкали, а затем снова заливались лаем. Заметив старца с непокрытой головой, в кавушах на босу ногу, удивился и стражник на крепостной стене: должно быть, юродивый или сумасшедший, подумалось ему. А зодчий, ничего и никого не замечая, все шагал вперед, но, поравнявшись с минаретами, уходящими своими изящными вершинами в небо, остановился. Он прислонился к колонне, обхватил ее руками, — казалось, он хочет вырвать ее из земли, на которой она прочно стояла. Издали он похож был на огромную летучую мышь, распластавшуюся на стене. Редкие в этот час прохожие принимали старика зодчего за несчастного юродивого Меджнуна-девану, известного всему Герату. Целые дни бродил он по Кандахарскому базару. Но Меджнун-девана сейчас находился в крытом проходе у главного входа в мечеть Мусалло. Он не спал. И, увидав человека, прильнувшего к колонне медресе, он высунул голову и с ребяческим любопытством стал разглядывать эту несуразную фигуру. Неужто в их краях появился еще другой юродивый, недоумевал он. Наконец с обычным своим хихиканьем он медленно подобрался к зодчему и что-то насмешливо выкрикнул. Зодчий узнал юродивого и, резко повернувшись, зашагал к Мусалло.

Подойдя к медресе Гаухаршодбегим, он взглянул на башни, стоявшие по бокам портала, при лунном свете их изразцовая облицовка отливала не золотом, а лазурью. Ускорив шаг, он направился к медресе, которое еще так недавно строил сам. Не доходя нескольких шагов, он остановился. Он не отрывал глаз от ворот медресе, от порталов, арок, прекрасной резьбы и облицовки.

Подойдя еще ближе, он полой бешмета обтер изразцовые плитки у косяка ворот. И ему чудилось, будто теперь они, излучающие сияние, засверкали еще ярче, выйдя из-под слоя пыли. Он оглядел медресе сверху донизу и прижался лицом к стене. Меджнун-девана, хихикая, следовал за нам по пятам. Глядя на человека, приникшего к стене нового медресе, удивлялись и прохожие. А Меджнун-девана указывал на него пальцем и радостно хохотал. Погруженный в свои думы, зодчий по-прежнему ничего не замечал. Уснувший было привратник, высокий крупный человек, в прошлом нукер, почуяв присутствие посторонних, поднялся и забил в свою колотушку. Но, услыхав знакомое хихиканье Меджнуна-деваны, подошел поближе и увидел какого-то старика, который дрожащими руками гладил стены медресе, приникая к ним головой, всем лицом.

Но тут привратник узнал Наджмеддина Бухари и от удивления не мог вымолвить ни слова. «Бедняга, — подумал он, — видать, после казни сына он тронулся умом».

— Здравствуйте, уважаемый зодчий, — наконец тихо произнес привратник, — вы же не одеты, как бы вы не простудились.

Зодчий мельком взглянул на говорящего, но от стены не отошел.

— Здравствуйте, — ответил он немного погодя.

— Уважаемый господин зодчий, я говорю, не простудились бы вы.

— Нет, не беспокойтесь.

— Здесь рядом моя каморка, в кумгане горячий чай, пожалуйста, зайдите согреться.

— Нет, дорогой, благодарю вас. Чай я уже пил.

— Я ведь говорил, что это юродивый! — закричал Меджнун-девана, хлопая себя по коленям и громко хихикая.

Привратник отошел в сторону и молча остановился там. Конечно, думал он, бедный зодчий тронулся умом. А Меджнун-девана подошел к зодчему и стал с ним рядом. Зодчий переходил от здания к зданию, внимательно, точно видел впервые, разглядывал своды и арки. Потом вернулся на прежнее место и снова приник к стене. А через минуту раздался его голос:.

— Привратник, вы здесь?

— Здесь, господин зодчий, — ответил привратник, поспешно подойдя к нему.

— Вы приглядываете за этим медресе?

— Да, я!

— Последите, чтобы резьба не покрывалась пылью, пусть ученики протирают все вокруг.

— Будет исполнено, зодчий!

— Обещайте выполнить эту мою просьбу. Меня не будет здесь…

— Обещаю…

— Я верю вам, да благословит вас аллах. Прощайте!..

— Прощайте, уважаемый господин зодчий. Да благословит аллах и вас тоже!

Зодчий медленно побрел к дому. Меджнун-девана молча шел следом за ним до самой калитки, и, когда зодчий скрылся во дворе, юродивый так же медленно вернулся к Мусалло. Он не мог прийти в себя от удивления. Он-то считал, что он единственный в этом мире юродивый. Неужто появился еще один? Ведь на свете был лишь один Искандер, лишь один Тимур. Знал он также, что был один лишь Дарий, один бог, и он — единственный Меджнун-девана! А теперь оказывается, их двое… Как же так?

На следующий день он обошел все ряды Кандахарского базара, но вчерашнего юродивого нигде не обнаружил…