Чтение онлайн

Тайный надзор двора… только об этом и думал зодчий сейчас. И удивлялся тому, сколь осторожны и деятельны нынешние юноши и девушки. Наверно, время требует, думалось ему. Тут дело даже не в его дочери, предусмотревшей все опасности, что подстерегают их в пути. Слишком много нынче таких, что ради карьеры, корысти ради не побрезгуют ничем. А виновато в этом время, виноваты чиновники и вельможи, подающие дурной пример. Прежде люди были куда проще, добрее, спокойнее, особенно его сверстники, далекие от хитростей и коварства, люди совестливые, как говорят, с ангелом в душе. А нынешняя молодежь любит вино, азартные игры, и, наверно, причина тому одна — уже забыты сражения и походы: вельможи и военачальники предаются кутежам, разгулу и разврату. Отчасти он был даже доволен тем, что увозит единственную свою дочь и своих учеников из Хорасана, ибо стал он ныне средоточием разврата и мошенничества. Зодчего не огорчали выходки его молоденькой дочки. Ведь не секрет же, что в свое время правитель Хутталана и Джилаяна Кайхисров выпросил у Амира Тимура потерпевшего поражение Хусейна и умертвил его, мстя за кровь своего брата. Ни для кого не осталось тайной, что хитроумный Тимур отдал в руки палача старшего брата своей жены. Народ узнал об этом. Ничто в мире не остается тайной. Кровожадный Ибрагим Султан лишил жизни Низамеддина. «Придет день, и преступление это будет осуждено справедливым государем, который взойдет на престол Хорасана», — думал зодчий. Его огорчало другое: Улугбек-мирза не ответил ни на одно его письмо. Ведь Улугбек недаром считается не только человеком справедливым, но и покровителем ученых, защитником людей науки. Тяжелые думы, невеселые воспоминания теснились в голове зодчего. Он вспомнил, как некогда холера скосила все население Самарканда, из тюркских племен осталось совсем мало людей, и вот тогда-то с гор нагнали исконных земледельцев и силком поселили их в городе. В те годы сам зодчий жил в махалле Намазгох.

Сейчас их путь лежал через ровную долину, окруженную холмами. Три арбы быстро продвигались вперед среди безмолвия просторных полей, по узкой, вьющейся змеей дороге. Еще не наступил рассвет, а они уже были далеко от города. И лишь однажды мимо них проскакал отряд нукеров с мечами и луками. Зульфикар незаметно вытащил из-под войлока саблю. Но Бадия показала ему раскрытую ладонь, что означало: «Опасности пока нет». Покажи она кулак, это было бы равносильно приказу: «Готовиться к защите!» Наблюдавший за ними Гаввас ничего не понял и только улыбался во весь рот. Начальник отряда мнимых охотников оглядел всех ехавших на арбе и, сдержанно поклонившись зодчему, проскакал мимо. Масума-бека, не находившая себе места от тревоги, со страхом глянула на мужа и на арбакеша.

— Значит, царевич не обманул нас, я уже давно ждал этих охотников с луками, — обратился вполголоса зодчий к дочери и жене.

— А я все равно не верю, — упрямо проговорила Бадия. — Если у тебя завелся знатный друг, то держи при себе топор, недаром так говорят люди. Ну да ладно, в случае чего сабля брата вот тут, при мне! Она для вас, отец; у меня тоже есть оружие! Не знаю, есть ли нож у арбакеша? Спросите-ка у него во время привала, скажите ему, что есть у нас и булава. Нас ведь тоже немало — целых семеро, и, кроме мамы, все вооружены.

— Что ты говоришь, дочка? — испуганно охнула Масума-бека, глядя на мужа. — Значит, вы опасаетесь нападения?

— Да нет, мама. Просто мы должны быть настороже. Мы — «враги государства». В Хорасане нас на каждом шагу подстерегает опасность. Нас ведь гонят! В ссылку!

— Неверно это, — прервал дочку зодчий, — никакие мы не враги. Государь введен в заблуждение, он поверил наветам подлых людишек и разгневался на нас. Но правда восторжествует, и мы снова займем свое место среди людей. Никто нас не гонит! Царевич предложил нам поехать на моленье, ну а мы предпочли уехать на родину.

— Как можно быть таким простодушным, отец? Такого безгрешного человека, как вы, подло обвинили в несуществующих грехах, убили Низамеддина, наконец, изгнали и мае. Нет, теперь мы враги. Они ведь не глупцы. Все делалось обдуманно. И не нужно заблуждаться, отец, они хотят уничтожить нас, стереть с лица земли. Бросить нас в тюрьму или убить открыто — на это они не решаются, знают, что весь Хорасан поднимется на ноги, и им до скончания света не смыть это кровавое пятно. Поэтому-то нас и изгоняют. Если бы это были не вы, прославленный зодчий, — они не постеснялись бы убить вас.

— Не давай воли языку, дочка! — зодчий с опаской покосился на арбакеша.

— Были бы сейчас живы главари сарбадаров Мав-раназаде, или Калавий, или главарь хуруфитов Фазлуллах, или Харун-ткач, — мечтательно проговорила Бадия. — Я бы пошла за ними. Билась бы не на жизнь, а на смерть, и вот этой саблей Низамеддина отсекла бы голову его величеству. Но хуруфиты оказались слабыми, бессильными. Ахмад Лур промахнулся, не сумел попасть в сердце Шахруха! В бок угодил, глупец!

— Прекрати немедленно, — Масума-бека толкнула Бадию и с испугом покосилась на арбакеша: может, аллах уберег, и он ничего не услышал.

Уже давно кончились бескрайние поля и холмистые степи, и к полудню серебряной лентой блеснула река Мургаб. Здесь решили устроить короткий привал. Напоили коней, задали им корм, поели сами и, немного отдохнув, сменили лошадей — впрягли в арбы пристяжных, а уставших за день, сняв с них сбрую, погнали рядом. Так добрались до Мургаба и, не останавливаясь, минуя Оби Кайсар, покатили через Чечекту на Майману. На западе, за грядой холмов, уже вырисовывались вершины гор Банди Туркестан. А еще дальше величественная громада гор Кухисиёх и Кухисаф. В прошлом году они выезжали сюда на празднование весны. Но как то было давно! Теперь вовек не увидеть им этих райских мест, и, кажется, с тех пор прошла целая жизнь.

Масума-бека, пригорюнившись, думала о судьбе мужа и дочери и шептала молитву, прося аллаха спасти их ото всякой напасти.

— Двадцать лет назад, — вдруг печально проговорила она, — когда я косила под сердцем Низамеддина, мы выехали из Бухары. В Талимарджане я, помню, занемогла. Сколько нам осталось ехать до Талимарджана?

— Дней пять-шесть.

— Неужели это так далеко? — Она помолчала и продолжала снова — Отец мой родом из Ташкента. Много мне довелось видеть красивых городов, а вот в Ташкенте я никогда не была.

— Да, беды носили нас с тобой по всему свету, немало пришлось нам помытарствовать, — подхватил зодчий. — И теперь горько мне, хотя и горжусь, что строил медресе в Хорасане. Столько прекрасных зданий. В них будут учиться дети, и в этом моя радость, мое счастье. Но здания эти — собственность государя и названы именами членов царской семьи. Мне больно и стыдно. Все кажется, будто покинул я свое убежище, свою раковину в глубинах бездонного моря. Но мои здания, как раковины, будут жить тысячелетия. Когда Султан Санджар сооружал плотину на реке Мургаб, он велел использовать кир [26] —прочнейший из материалов. В фундамент нового медресе я тоже заложил кир. И он простоит века.

Уже давно остался позади Бало Мургаб, а арбакеш гнал и гнал вперед. Наконец, увидав, что лошади совсем притомились, он предложил зодчему сделать привал у первой же переправы. Зодчий согласился:

— Вы наш караванщик, как скажете, так и будет.

Они остановились почти у самой переправы, выпрягли лошадей и задали им корма. Бадия подошла к самой воде — река бурно катила спои волны, с грохотом билась о камни, волоча за собой гальку. В небе сняла луна, освещая и реку и берег. В лунном свете вода казалась темно-синей и совсем прозрачной И точно такой же свежий ночной ветерок, что и тогда, на празднике весны, так запомнившемся ей. Но сейчас ко всем ее чувствам примешивался еще и страх. Она оглянулась, окинула взглядом темнеющие холмы. Никого. Тогда Бадия окликнула мать, помогла ей умыться речной водой. Зодчий и арбакеш, совершив омовение, принялись читать вечернюю молитву. Юноши тоже умылись, напоили лошадей и выложили на скатерку лепешки и сушеные фрукты. Путники устали и ели вяло, неохотно, хотелось спать. Но отдыхать пришлось недолго. Арбакеш велел снова запрячь лошадей и, зная брод, легко переправил арбы; и они, не останавливаясь, чтобы не уснуть и не замерзнуть, направились в Майману. Арбакеш обещал им настоящий отдых там, в Маймане, в караван-сарае, где, по его словам, очень удобно и где у него есть верный и близкий друг. Всеми силами арбакеш старался ободрить путников, сказать каждому доброе слово, успокоить. Хотя самому ему не пришлось учиться в детстве, к людям науки относился он с уважением и почтительно. Он рассказал, что не так давно ему пришлось сопровождать до Самарканда достойного и порядочного человека — мавляну Ходжу Мухаммада Мутриба, поэта и музыканта, который вынужден был искать убежища в Самарканде. Тогда, в пути, мавляна Мутриб сказал ему, что Самарканд, подобно светильнику, притягивает к себе ученых и поэтов, а они сами, подобно мотылькам, летят на этот свет.