Чтение онлайн

Здесь такого нет, кроме, разумеется, жуткой легенды о миндалеглазых карликах. Гномы, как выяснилось, вовсе не легенда, и наш славный король в этом лично несколько раз удостоверился. Так в чем же дело? Значит, у горцев есть причины бояться. Далее. Я не склонен верить никаким россказням о былом могуществе мифических атлантов. Вероятно, они были, но, думаю, не столь сильны и непобедимы, раз хайборийцы утвердили свое господство на материке. Но тайные храмы Митры в пещерах — не сказка, они и действительно существовали. Почему бы в этих горах не сохраниться подобному?

И, наконец, последнее. Две недели назад к отцу опять приходили пастухи: овцы снова стали пропадать незаметно и в никуда. А мальчишки из одной горной деревеньки, стоящей почти прямо над Фрогхамоком, отыскали в пересохшем летом русле горного потока гигантский трехпалый птичий след.

— Что ж,— настаивал на своем Юний, — и в этом нет ничего замечательного. Все может оказаться просто совпадением или мальчишескими проделками,— сказал он задумчиво, потом помолчал.— И, тем не менее, мне очень бы хотелось все это проверить...— Он поглядел мечтательно на сводчатый потолок, потом перевел взгляд на вид за окном.

В ответ раздался заразительный хохот Септимия. Молодой человек приподнялся на ложе и, обратившись к ничего не понимающему Юнию, давясь, проговорил:

— Друг мой, ты сам не заметил, как выполнил то, чего я хотел от тебя добиться. Мне вовсе не нужно было, чтобы мы вместе тосковали здесь, глотая вино кубок за кубком. Что в этом проку? Я ловлю тебя на слове. Ты сказал, что тебе самому интересно проверить все это. Так? — Глаза Септимия вновь сверкнули сухим лихорадочным блеском.

— Ну, да, сказал,— растерянно ответил Юний, тоже приподнимаясь, не в силах понять, куда клонит Септимий.

— Значит,— торжественно объявил тот,— решено! Если не завтра, то через день мы отправляемся в горы. И я не хочу слушать никаких возражений! — воскликнул он, видя слабую попытку Юния что-то возразить.- Я уже, как ты сам заметил, целый год не вел дел и не был в путешествиях, а ты и подавно. Даже если мы не отыщем ничего, то не вижу причины, отчего бы двум благородным нобилям не предпринять горную экспедицию и хотя бы там, в чистоте и первозданности горных лугов, отдохнуть от тупоумия и распутства, воцарившегося в столице. Все уже готово к походу, но последнее решение остается все же за тобой. Учти, если ты откажешься, я поеду один. Итак?

Юний поразмыслил еще немного, потом возвел глаза к потолку, пробормотал что-то, выдохнул, махнул безнадежно рукой и сказал:

— Разве могу я отпустить тебя одного? Ведь ты всенепременно ввяжешься без меня в какую-нибудь идиотскую историю. Что ж, ладно. Я еду. Вперед, на горные луга!..

Вот так и закончил Кондла Морниган свой рассказ о подслушанной беседе.

Нечего и говорить, что, как только письмо было написано, гонец тут же вскочил на коня и помчался во весь дух, только его и видели. Ему предстоял долгий путь, до самой Тарантии, где горец, к слову, не был ни разу и понятия не имел о тонкостях дворцового этикета.

Был глухой и пустынный предрассветный час, когда даже воры заканчивают свою темную работу и даже притоны на окраинах Тарантии затихают. У зарешеченных ворот в толстой высокой стене, окружавшей королевский дворец, сменялась четвертая ночная стража. Развод караула был почти завершен, когда из коридора между стенами, ведущего в огромный двор, послышались стук копыт и шуршание колес. Спустя несколько мгновений на освещенную площадь перед воротами вылетели четверо всадников и три колесницы.

Лица всадников и возничих скрывали капюшоны и защищающие от пыли дорожные маски. Темнота ночи делала покидающих замок и вовсе неузнаваемыми, хотя даже в багровом факельном сумраке можно было легко отличить их друг от друга по росту и телосложению: один был высок и могуч, двое — высоки и стройны, один среднего роста и кряжист, еще один невысок и крепок, а один из возниц не то что коротышка, но выглядел настолько субтильным, что одежда сидела на нем мешковато.

Один из всадников откинул капюшон и спрыгнул с коня. К удивлению начальника караула, перед ним предстал королевский канцлер Публий собственной персоной. Из складок плаща канцлер извлек свиток. Волевое, словно высеченное из гранита, строгое лицо с резкими правильными чертами, жесткий подбородок, крупный прямой нос, высокий лоб с залысинами, коротко стриженные волосы, серые проницательные глаза — сомнений быть не могло, это сам Публий.

— Этих людей следует пропустить немедленно. Вот распоряжение короля,— быстро и четко проговорил канцлер.

Начальник стражи был обучен грамоте в пределах, позволяющих прочесть свиток, который содержал сведения о том, нужно ли кого-то впустить или выпустить, в какое время и в каком количестве. Пересчитав по пальцам людей, лошадей и колесницы, он с недоумением уставился на Публия:

— Господин канцлер, здесь написано, что я должен выпустить восьмерых. С тобой же только семеро. Куда подевался восьмой?

«Этот педант Хорса не забыл о спящем гонце!» — Публий аж вспотел. Препираться с начальником стражи ворот было бесполезно: он подчинялся или командиру гарнизона, или королю, или подписанным ими распоряжениям, ничего иного для него не существовало.

— А меня ты забыл сосчитать? — призвав на помощь всю свою надменность и высокомерие, спросил Публий, приосанившись.— Открывай живее, или тебе мало королевской подписи?

Устойчивую подпись Конан так и не выработал, считая это баловством, и для него придумали особую систему знаков, которые он старательно выводил под каждым необходимым документом. Время от времени условный знак менялся, о чем, как о пароле, незамедлительно сообщалось всем службам. На сей раз паролем служило сочетание древних гандерских магических знаков.

Стражник был посрамлен, а Публий возгордился еще больше. Мало того, что сегодня ему привелось занять высший пост в государстве, так он к тому же сумел наглядно продемонстрировать самому себе преимущества усердно насаждаемой им же самим бюрократии. Не он ли настаивал на точном, чуть ли не поштучном учете всего ввозимого и вывозимого пусть не из страны, но хотя бы из дворца? И что же? Благосостояние двора ничуть не ухудшилось, а расходы на его содержание существенно сократились. Кроме того, Публий нашел в себе силы перехамить хама и поставить на место зажравшуюся солдатню — привратников.