Чтение онлайн

О горцах можно было сказать лишь то, что перед королем и свитой предстали еще пятеро Брианов Майлдафов разного роста и комплекции.

— Они все из нашего клана, — не замедлил пояснить Бриан. — Справа — мой четвероюродный брат, а второй слева — троюродный дядя.

— Погоди ты трепаться, — приструнил горца Арминий. — Господа сейчас будут приветствовать друг друга. Замолчи хоть ненадолго, а то я...

Горец благоразумно замолчал. Арминий был единственным во всей компании, кого Бриан Майлдаф всерьез опасался. Ветеран и впрямь казался суровым, грозным и беспощадным головорезом, хотя в отряде были воины куда более жестокие.

— Приветствую тебя, Конан Киммериец! — воскликнул Мабидан.— Ты приехал быстро, но вести о тебе, как всегда, бегут впереди копыт твоего коня!

— Кром, Имир и Митра! — прошептал король, наклоняясь к Хорее.— Откуда он знает? Мы ведь не снимали капюшоны до тех пор, пока не въехали в парк!

— Я подозреваю, кениг, это лесоруб, которого мы видели в лесу,— предположил Хорса.

— В таком случае он не лесоруб, а соглядатай, — проворчал Конан.— Приветствую тебя, благородный Коннахт! — повернулся он к хозяину замка.— И тебе привет, Аврелий! Давно не видел тебя в Тарантии. Кто этот юноша рядом с тобой, чьи волосы светлы, а кожа темна?

— Это Кулан, мой младший сын,— представил молодого человека Мабидан. Юноша церемонно поклонился.— Но не к чести хозяина долго держать гостей на пороге. Мой замок открыт для короля и его спутников! — Мабидан сделал приглашающий жест.

— Я принимаю твое приглашение.— Король тронул коня.— Только скажи мне прежде, кто сия благородная девица?

— Это моя сестра, Этайн, племянница почтенного Коннахта,— ответил Аврелий.

— Приветствую вас, доблестные рыцари! — звонко прозвучал певучий девичий голос, — и да будет славен король Аквилонии!

— Да будет! — провозгласили четырнадцать мужских глоток.

Ритуал был соблюден. Всадники перемешались и один за другим въехали на замковый двор.

Пока расседлывали лошадей, мылись, осматривали замок, размещались и прочее и прочее, прошла оставшаяся часть дня. Северное лето коротко, и скоро свет солнца стал тускнеть, а от деревьев, что росли в парке, легли длинные тени, из распадков поползла стылая сырая мгла, и Конан, выйдя во двор, поймал плавно спускавшийся сверху желтый осенний лист, когда остановился под большим ясенем, чтобы понаблюдать за первыми звездами и определить погоду на завтра. Тянуть с походом не следовало, и киммериец решил, что следующий день станет первым днем настоящего пути к тайне. А звезды здесь были точно такими, как почти тридцать лет назад над фортом Венариум.

Еще позднее, когда солнечный свет угас и только разноцветный закат еще горел над лесами, избранное общество собралось в главном Каминном покое. Столетиями многие поколения Мабиданов собирали здесь дорогую мебель и редкие вещицы. В силу того что замок стоял на отшибе, все это прекрасно сохранилось, ибо никто и никогда даже не пытался разграбить и разрушить замок.

Каминный покой был обширным, около тридцати локтей в ширину и, пожалуй, все сорок в длину. Длинная сторона выходила на запад тремя большими стрельчатыми окнами, которые на зиму закрывались крепкими дубовыми ставнями. В северную стену был встроен огромный камин, где при желании можно было зажарить кабана средних размеров.

Пол был выложен цветной мозаикой, изображавшей жанровые сцены из жизни дворянства, мещан и простонародья. Не были забыты ни крестьяне, ни ремесленники, ни охотники, ни бродячие комедианты. У камина лежали шкуры бурого и белого медведей. Головы зверей были сохранены в первозданном виде, так что косолапые скалили на людей нестрашные мертвые клыкастые пасти.

На стенах висели гобелены, запечатлевшие страницы рыцарской истории королевства. Последний гобелен был близок к завершению. На нем изображалась война на западных рубежах, битва, выигранная под предводительством Конана. Исключительно тонкая работа, как выяснилось, принадлежала Этайн.

Потолок поднимался на высоту двадцати локтей, и там, наверху, яркими красками были написаны моменты духовной жизни королевства Аквилонского, и в одном из благородных мужей в длинных одеяниях Конан узнал блаженного Эпимитриуса. Лик старика был мудр, строг и ясен. Эпимитриус проповедовал перед большим собранием разного народа о Митре, а ничтожную горстку каких-то безликих людей в черном, отделившуюся от прочих, обличал. Должно быть, это были служители Великого Змея, Сета.

За массивный, темного дуба стол могли сесть одновременно человек сорок. Стол окружали искусно вырезанные скамьи со спинками. По периметру зала располагались классические аквилонские ложа и шкафчики, уставленные серебряной посудой, хрусталем, цветным стеклом, бронзовыми и золотыми безделушками. Попадались и изделия из камней. Особенно нравилась всем миниатюрная копия Фрогхамока, созданная из редкой цветной яшмы с вкраплениями самоцветов, а осенние леса на холмах были выполнены золотой сканью.

Над камином возвышалась вмонтированная в стену мраморная плита. На ней красовался рельеф, повествующий о приходе основателя Фрогхамока, Бреннана Мабидана, на полуночный восход, и та самая лягушачья кочка, с которой началось строительство, и та самая лягушка на ней, что, как говорилось в предании, рекла Мабидану человечьим голосом о необходимости заложить тут замок.

Вид на вереск и осенние леса в последних красках зари позднего лета был замечательно красив, и даже Конан ощутил в душе некое подобие лирического настроя. «Старею,— снова подумал король.— Однако как-то не похоже, что Коннахт очень уж расстроен пропажей сына».

Ужин закончился, и слуги убрали блюда. Теперь хозяева и гости вкушали вино и отдыхали.

В центре внимания, впрочем, была, конечно же, Этайн. Умберто и Евсевий старались перещеголять друг друга в красноречии и острословии. Несомненно, Евсевий знал гораздо больше об искусстве и истории, но по части рассказов о веселых жизненных приключениях и дворцовых сплетен Умберто не было равных. Хорса тоже находился при них. Говорил он, правда, мало, но если ему удавалось вставить слово в речи Умберто и Евсевия, это слово всегда приходилось к месту.

Аврелий и Тэн И неторопливо беседовали о чем-то, присев на отдельную скамью в глубине зала, подальше от стола. От Конана не ускользала ни одна особенность поведения собравшихся, но он знал, что и Тзн И следит за всем внимательнейшим образом. Иногда тень усмешки пробегала по его лицу, хотя Аврелий вроде ничего веселого не сообщал.

Конан понял, что кхитаец заодно подслушивает разговоры Умберто и Евсевия и, должно быть, находит непростительные неточности в их речах. Король ничуть не удивился бы, скажи ему кто-нибудь, что Тэн И знает вдвое больше, чем ученый. «Интересно, что ответит кхитаец, если я, призвав Митру в свидетели, спрошу, не шпион ли он?» — подумал киммериец.