Чтение онлайн

С настоящим меня мирит только одно оно настолько глупо что не позволяет себе заглянуть подальше в прошлое. Все ваши карты и путеводители ровным счетом ничего не сообщают о Норт-Энде! Да-да! Не задумываясь, я могу назвать вам тридцать-сорок улиц и целые лабиринты к северу от Принс-стрит, о которых никому неизвестно, кроме, может быть, десяти человек, если не считать кишащих там иностранцев. А что в них понимают даго? Нет, Тербер, в этих старых поселениях великолепно мечтается, ибо они переполнены чудесами и чудовищами и совсем не похожими ни над что привычное, и все же ни одна живая душа их не понимает — я-то уж не напрасно копался в прошлом!

Послушайте, вас же это интересует. А что, если я скажу вам, что у меня есть вторая мастерская там, где я ловлю ночной дух древнего ужаса и рисую вещи, о которых даже подумать нельзя на Ньюбери-стрит? Естественно, мне незачем болтать об этом с нашими, будь они прокляты, старыми девами в клубе с Рейдом, черт его побери, который всем уже нашептал, что я чудовище и мчусь куда-то на тобоггане обратной эволюции. Правильно, Тербер когда-то давно я решил, что кто-то должен живописать ужас, а не только красоту жизни, поэтому и отправился в те места, где у меня были основания искать его.

Я нашел дом, о котором вряд ли знают и трое из ныне живущих представителей нордической расы. Он находится совсем недалеко от эстакады, но его история уходит очень далеко в глубь столетий. Мне захотелось снять его из-за необычной кирпичной кладки расположенного в подвале колодца одного из тех, о которых я рассказывал вам. Дом на глазах разваливается, так что вряд ли кто-нибудь поселится в нем, и мне даже стыдно сказать, как мало я за него плачу. Окна там заколочены, но это даже к лучшему, ибо мне совсем не нужен дневной свет. Пишу я в подвале, где вдохновляюсь сильнее всего, но все же обставил несколько комнат на первом этаже. Принадлежит дом некоему сицилийцу, а я снял его под фамилией Питере.

Итак, если не возражаете, сегодня же и отправимся туда. Думаю, вам понравятся картины, ибо, как я уже сказал, позволил себе зайти в них немножко дальше. Это недалеко иногда я хожу пешком, чтобы не привлекать внимание любопытных, появляясь в таком месте на такси. От Южного вокзала до Бэттери-стрит доедем на поезде, а там всего ничего пешком.

Итак, Элиот, когда я выслушал все это, то уже с трудом сдерживал себя, чтобы не припустить бегом, и нормальным шагом дойти до первого попавшегося нам, свободного такси. На Южном вокзале мы пересели в поезд и около двенадцати часов, выйдя на Бэттери-стрит, направились мимо старого причала по набережной Конституции. Куда и где мы свернули, я не запомнил и не могу ничего сообщить вам об этом, знаю лишь, что мы были не на Гриноу-лейн.

Когда же мы свернули, то нам пришлось подниматься в гору по безлюдной улочке, самой старой и самой грязной, какую я только видел в своей жизни; все дома на ней были с ветхими крышами, разбитыми окошками и древними полуразрушенными трубами, отчетливо видными на фоне лунного неба. Похоже, там не было и трех домов, которые строились не во времена Котток Мэзера в самом деле, я разглядел два дома с низко нависающими крышами, а один раз даже нам попалась островерхая крыша, почти забытая предшественница двускатной крыши, хотя, говорят, ни одной такой крыши не сохранилось в Бостоне.

С этой плохо освещенной улицы мы свернули налево на такую же безлюдную и еще более узкую, погруженную во тьму, улочку и через минуту вновь повернули, но уже направо. Почти тотчас Пикман достал фонарик, и я увидел старинную дверь, обшитая десятью филенками, всю изъеденную червями. Когда он отпер ее и впустил меня внутрь, моим глазам предстала пустая прихожая, когда-то, повидимому, великолепно смотревшаяся благодаря дубовым панелям очень простая на вид, она будоражила воображение напоминанием о временах Андроса и Фиппса и ведьмовства. Мне было предложено пройти в дверь налево, где Пикман зажег керосиновую лампу и предложил располагаться, как дома.

Вам известно, Элиот, что я принадлежу к тому типу людей, которых обычно называют видавшими виды, но, признаюсь вам, меня повергло в ужас то, что я увидел на стенах в той комнате. Я увиде его картины которые он не мог написать и даже показать на Ньюбери-стрит правильно он говорил, что разрешил себе по вольничать. Вот хотите еще выпить? мне не помешало!

Не имеет смысла рассказывать, что было на них изображено потому что никакие слова не в силах описать невыносимый адский ужас, немыслимую мерзость и нравственный смрад, исходившие от обычных мазков. Там и в помине не было экзотической техники, например, Сидни Сайма или сатурнианских пейзажей и лунных поганок, которыми леденит кровь зрителей Кларк Эштон Смит. Фон, как правило, составляли старинные кладбища с церквами, лесные чащи, морские утесы, кирпичные подземные ходы, обшитые деревянными панелями комнаты или обыкновенные подвалы. Чаще всего встречалось кладбище на Коппс-хилл, которое, по всей видимости, располагалось недалеко от дома Пикмана.

На первом плане располагались чудовищные безумцы в своем патологическом искусстве Пикман отдавал предпочтение демоническим портретам. Фигуры большей частью были не вполне человеческими, но в разной степени приближавшимися к человеческим. Как правило, двуногие, они чем-то напоминали псов и заваливались вперед. Кожа у них тоже производила малоприятное впечатление, словно была резиновой. Фу ты, я и теперь вижу их словно воочию! Их занятия нет, даже не проси меня рассказывать в подробностях. В основном они ели не знаю что. Иногда Пикман писал целые группы на кладбищах или в подземных ходах, которые, похоже, дрались из-за добычи скорее из-за найденного сокровища. Поражала экспрессия на невиданных лицах тайных натурщиков! На нескольких картинах эти существа прыгали ночью в открытые окна или сидели на спящих людях, вгрызаясь им в горло. На одной он показал их, сбившихся в круг и лающих на повешенную на Гэллоус-хилл ведьму, чье мертвое лицо несло на себе следы несомненного сходства с их лицами.

Только не подумайте, что мне стало не по себе от всех этих страхов. В конце концов, мне не три года и я успел повидать много подобного. Нет, Элиот, это лица, проклятые лица, которые распускали слюни и с вожделением, как живые, взирали на меня с картин. Господи, я в самом деле поверил, что они могут быть живыми! Ужасному колдуну удалось зажечь краски адским пламенем, а его кисть, как по волшебству, умела создавать кошмары. Подайте-ка мне, Элиот, графин!

Одна картина называлась Урок я видел ее, пусть смилуется надо мной Господь! Представьте только вообразите церковное кладбище и немыслимых собакоподобных существ, усевшихся на корточки в круг, чтобы научить маленького ребенка есть по-ихнему! Цена подмены, полагаю, вам ведь известен древний миф о таинственных существах, подкладывающих в люльки своих детенышей взамен нормальных младенцев, которых они крадут. Вот и Пикман показал, что происходит с украденными детьми какими они вырастают, и мне показалось, что я вижу отталкивающее сходство в человеческих и нечеловеческих фигурах. Какая бы ни была степень патологии в его явных нелюдях и деградировавших людях, ехидная кисть Пикмана показывала их связь и эволюцию. Собакоподобные существа произошли от людей!

Не успел я спросить, что он сотворил с подкинутыми людям младенцами собакоподобных, как мой взгляд упал на картину с их изображением. Старый дом пуританина комната с нависающими балками, решетчатыми окнами и тяжелой мебелью семнадцатого века, где вся семья собралась вокруг отца, читающего Писание. Благородством и почтительностью были отмечены все лица, кроме одного, на котором лежал отсвет глумливой преисподней. Лицо принадлежало юноше, якобы сыну благочестивого отца, а на самом деле отродью нечистых тварей. Это был подменыш — и позволяя себе нечеловеческий сарказм, Пикман придал его чертам сходство со своими чертами.