Звезда Давида

Огромная флотилия ушкуев [1] выплыла из-за излучины Вятки. Впереди открылась панорама города Хлынова [2] , стоящего на невысоком холме в окружении бревенчатого тына, изрядно уже подгнившего.

На переднем ушкуе стояли два воина в холщовых рубахах. Ветер холодил их тела, а глаза жадно всматривались вдаль. Люди уже бежали к причалам, махали руками, орали и вскоре заполонили весь берег реки.

– Встречают, – кивнул статный крепкий мужик, кивая на город. – Заждались!

– А как же, Прокопий, – ответил спокойно сосед. – Долгонько мы в походе были.

– Определим неделю гульбищ, а там посмотрим.

– Что-то задумал? – вопросительно глянул товарищ на Прокопия. В глазах вспыхнули искорки лукавства. – Поведал бы, а?

– Не время, Онуфрий, – отмахнулся Прокопий. – Голова всё ещё гудит, будь она неладна! Вот поправлюсь, тогда и поговорим. – И тронул замызганную повязку на голове. – Пусть народ утихнет после воплей и плача.

– И то верно, атаман, – согласился Онуфрий, что выполнял должность помощника атамана. – Вон Ефим не дотянул до дома. Вчерась отдал Богу душу. Жаль! Отменный воин был. Когда ещё такого дождёмся. – Онуфрий тяжко вздохнул, перекрестился и глянул на небо. Потом перевёл глаза на гребцов. Те поспешали и гребли во всю силу, спеша встретиться с родными.

Передовой ушкуй разворачивался, приноравливаясь пристать к причалу. На дощатом помосте уже встречали родные и вопили, размахивая радостно руками. Подводы грохотали по помосту, пылили по дороге, торопясь принять награбленное.

– Вон и колокола затрезвонили, – усмехнулся Прокопий. – Попы уже прикинули, что им перепадёт… – Прокопий скривил губы и огладил рыжеватую бороду.

– Да Бог с ними, – примирительно отозвался Онуфрий. – Так повелось исстари.

– Дармоеды! – пробурчал Прокопий себе в бороду, а Онуфрий не стал спорить.

Гвалт, вопли и причитания слились в сплошной рёв толпы. Он заглушал перезвон колоколов двух церквей, а от них уже степенно спускались темной массой попы, дьяконы и прочие мелкие служки. В руках несли хоругви и икону Божьей Матери, надеясь этим сдобрить утрату многим вдовам.

Прокопий сделал ряд поручений Онуфрию, сам вышел на берег, обнял жену и трёх детей, старшему из которых, Глебу, шёл уже пятнадцатый год. Распорядился, обращаясь к сыну:

– На энтом ушкуе треть всего – наша. Смотри, не проворонь чего. К вечеру успей всё перевезти на двор. Где Втор? Он должен помочь тебе.

– Едет следом, отец, – блеснул юноша глазами. – Да вон он подъезжает! – Повернулся назад и замахал рукой, торопя ключника.

– Фёкла, что там дома? – обернулся Прокопий к жене.

– Да все хорошо, наш благодетель! А у тебя что энто с головой? Небось, рана? Надо сменить твою повязку, да побыстрее, как бы худа не было.

– Замолкни! Не на людях же. Пошли домой. Васька, бери узел, тащи следом.

Мальчишка лет двенадцати недовольно шмыгнул носом, схватил тяжёлый узел и заспешил за родителями. Аннушка шла рядом, стараясь помочь брату.

– Отстань! – огрызнулся оскорблённый Васька и, тяжело дыша, продолжал идти.

– А тятька нам привёз подарки? – не унималась девочка. Ей было лет десять, но в её голове уже вертелись мысли о женихе и красивых подарках, чтобы покрасоваться перед подружками и стрельнуть глазами поверх них на смазливого Прошку.

– У меня всё есть, а тебе всего мало, егоза! Вот отдадут тебя замуж, тогда будут у тебя всякие побрякушки и прикрасы.

– Разве тебе не хотелось бы получить подарок?

– Разве что кинжал с красивой ручкой, – все же отозвался Васька и замолчал.

Дома Фёкла суетилась, угождая супругу.

– Прокопушка, тебе сразу обед или прежде баньку посетишь?

– Банька подождёт, а с обедом поторопись. Нарочно ждал, когда пристанем.

Вся семья в молчании, совершив короткую молитву, чинно уплетала праздничный обед. Никто не смел спросить подробности похода, и лишь выхлебав миску киселя, Прокопий тронул повязку на голове и изрёк:

– Поход оказался вполне удачным. Правда, наших мужичков посекли изрядно. Да мы всё одно захватили и Ярославль, и Кострому. Костромской воевода Плещей оказался зело трусливым. Нам удалось прогнать его и нагрузить наши ушкуи так, что боялись зачерпнуть воду. Обошлось. Глеб привезёт воз, тогда сами посмотрите.

– Прокопушка, дай я повязку тебе сменю на чистую, – взмолилась жена, просительно глядя мужу в глаза. – Я осторожно, больно не будет.

– Идем в баню, там и сделаешь! – недовольно буркнул супруг и тяжело поднялся, словно старик.

В баньке Прокопий грубо овладел женой, и та с благодарностью целовала ему руки, обхлёстывала пахучим веником и старательно мыла тело. Она была уже лет под сорок, телом дородная, но лицо оставалось моложавым. Коса светлая, тяжёлая, но без седины. Лишь брови резко выделялись темными дугами над голубыми глазами.

К обеду следующего дня обширную избу Прокопия посетил Онуфрий. От него уже не несло грязным потным телом и заскорузлой одеждой, был расчёсан и свеж лицом.

– Здоров будь, Прокопий, атаман-посадник! – поклонился Онуфрий хозяину и его жене. Детишки юркнули за дверь, боясь рассердить отца.

– И тебе не хворать, Онуфрий. Не ждал так рано. Что, уже отдохнул?

– Долго ли нам с энтим, Прокопий? – Глаза помощника выражали острое желание поговорить, узнать мыслишки атамана. – Скучно дома-то. Ничего интересного не случилось за те месяцы, что мы шастали по городкам. Пообедал уже?

– Уже, – коротко бросил Прокопий и кивнул на лавку, предлагая сесть. – Чего тебе неймётся? Мог бы и обождать денёк. Ладно, что уж, дела так дела…

– О них и хотел поговорить, – тихо отозвался Онуфрий. – Полтыщи вдов у нас.

– А чего ты хотел? – вдруг озлился Прокопий. – Война! Как без убитых? Спаси, Господи! – Атаман истово перекрестился. – А что у тебя про энто?

– Надо б им помощь оказать, Прокопий. За общее дело пострадали.

– Так и будет. Но больше месяца траур нечего держать. У нас баб мало, а мужики тоскуют без них. Так и скажи всем. Пусть оплакивают, но через месяц всем ожениться. И детишкам вольготнее быть при отце, хоть и приёмном.