Чтение онлайн

Впрочем, эти деньги наверняка забрали бы кредиторы: почти все имущество Мерридита ушло на оплату долгов, остаток потратили на адвокатов и налоги, в том числе налог на наследство. Лишь после его убийства выяснилось, что в Лондоне уже запустили процедуру банкротства, но приостановили по ходатайству его адвокатов. (После банкротства Мерридиту пришлось бы выйти из палаты лордов, заявили адвокаты. Ужасная перспектива, по мнению некоторых.) Земли поместья Кингскорт купил капитан Генри Эдгар Блейк из Талли-Кросса, разбил их на участки, выгнал последних арендаторов, непомерно повысив сумму арендной платы, и заменил фермеров и мелких земледельцев овцами. Те оказались намного прибыльнее: от людей одно беспокойство, а овцы не отстаивают свое право не умирать. Блейк сколотил гигантское состояние, которым теперь пользуются его внуки. Один из них ударился в политику.

В 1850 году я вновь побывал в Коннемаре и встретился с капитаном Локвудом. Они с женой тогда жили в деревушке Леттерфрак, неподалеку от Талли-Кросс, вместе с другими членами общества квакеров, перебравшимися туда, дабы поддержать голодающих ирландцев. Кузина его жены, некая Мэри Уилер, в 1849 году вместе с мужем, Джеймсом Эллисом из Брэдфорда, переехала в Северный Голуэй, надеясь помочь тамошним жителям. Прежде их с Коннемарой не связывало ничего, но они увидели связь там, где другие, кому следовало бы ее видеть, лишь отворачивались. Они осушили болота, проложили дороги, построили дома и школу, честно платили своим работникам и обращались с ними уважительно. Локвуд помогал местным рыбакам, чинил сети и лодки. Он был скромный человек, Иосия Локвуд из Дувра, и посмеялся бы, если бы его назвали героем. Однако же он был одним из величайших известных мне героев. Он и его братья и сестры из английской общины квакеров (он предпочитал название «Друзья») спасли сотни, если не тысячи жизней.

В последний вечер моего визита он сделал мне подарок. Я, как обычно, отнекивался, но его кротость, как обычно, оказалась сопряжена с настойчивостью. А может, он видел, что я сопротивляюсь из вежливости. Мы с ним часто обсуждали религиозные вопросы — он знал, что я не верю в Бога, я знал, что он верит истово, — и именно эти выражения он употребил в нашу последнюю встречу, стремясь, по своему обыкновению, наладить связь. — Вы еврей. Вы принадлежите к народу книги. Вот вам моя книга, — негромко сказал он. — В ней описано все случившееся. — И добавил, бросив на меня взгляд, который я никогда не забуду: — Не дайте людям забыть, что мы творили друг с другом».

Казалось, он знал, что я сделал.

Возможно, я рассчитывал отыскать в его журнале подсказку, что случилось на корабле, чтобы понять то, чего не понимал тогда. Возможно, мне виделось в этом ужасное напоминание о тридцати днях, определивших мою дальнейшую жизнь. Возможно — почему бы не признаться в этом сейчас, старику следует исповедоваться в грехах, — я надеялся, что его журнал составит костяк моей истории. Романа, который мне всегда хотелось написать, но так и не получилось.

Я взял его журнал, он до сих пор со мной, эта пугающая ведомость страданий человеческих, страницы ее пожелтели и высохли от времени, обложка из телячьей кожи в светлых пятнах морской воды. Читатель видел слова Иосии Тьюка Локвуда, который скончался в Дувре от голодного тифа через год и два месяца после нашей последней встречи. Достоинство его слов в том, что они написаны непосредственно во время событий, тогда как мои собственные воспоминания, хоть и представляются мне яркими, неизбежно вызывают сомнение, поскольку написаны много лет спустя. Так и должно быть. Я старался не искажать события, но, несомненно, это не всегда удавалось.

Хотелось бы верить, что записки мои объективны, но, разумеется, это не так и никогда не было так.

Я там был. Я непосредственно участвовал в событиях. Я кое-кого знал. Одну любил, другого презирал. Я не ошибся в слове: я действительно презирал его. Так легко презирать, если в деле замешана любовь. К третьим я попросту был равнодушен, и это равнодушие — тоже часть повествования. Разумеется, я выбирал, какие слова капитана обрамят рассказ и поведают историю. Другой автор выбрал бы другие. Важен не материал, а подача.

Из обнаруженных бумаг, из найденных документов, из расследований, воспоминаний, интервью, из справок, наведенных о других пассажирах, плывших на том корабле, из вопросов, которые я задавал во время неоднократных визитов на те скалы, что на картах зовутся «Британские острова», выяснилось кое-что еще, что смело можно отнести в разряд фактов. Ради любопытных перечислю:

Жил-был уроженец Голуэя по имени Пайес Малви и другой, по имени Томас Дэвид Мерридит. Они уплыли в Америку в поисках новых начинаний. Первому велели убить второго, которого винили за преступления отцов. В другом мире они не были бы врагами, в другое время, пожалуй, даже стали бы друзьями. Они даже не догадывались, сколько у них общего. Один родился католиком, второй протестантом. Один ирландцем, второй англичанином. Но главное их различие заключалось не в этом. Один был богат, второй беден.

Жила-была красавица по имени Мэри Дуэйн, родом из деревни Карна в Коннемаре, средняя дочь Дэниела Дуэйна и Маргарет Ней, первый был рыбаком и земледельцем, вторая няней, матерью семерых детей. Мэри некогда полюбила юношу, не зная, что он ее брат. Он тоже ее полюбил и лишь позже узнал, что она его сестра — или, пожалуй, полюбил бы, если сумел бы. Этого юношу и ту девушку, которая так им дорожила, в конце концов разлучило (как, пожалуй, разлучает всех) не то, что их разделяло, в то общее, что было между ними — запутанное прошлое, созданное не ими. То, что в Ирландии порой зовется «положением дел».

Одни сочтут неспособность изменить положение дел виной юноши, другие усмотрят в этом своего рода жертвенность. Я не берусь судить чужие грехи: мне и своих хватает, есть над чем поразмыслить. Назовите его сыном отца, который его уничтожил. Назовите его неприкасаемым, низшим из низших. Он мог бы сделать хорошее, если бы знал об этом. Я убежден, что в юности, когда веришь, что могущество не имеет значения, Мэри Дуэйн разглядела в нем эту чудесную способность, разглядела до того, как их разлучили деньги, до того, как их разделило положение в обществе, до того, как она оказалась в его власти и он получил возможность этим злоупотреблять. Они не были Ромео и Джульетта. Они были хозяин и служанка. У него был выбор, которого не было у нее. И то, что он сделал именно такой выбор, — документально подтвержденный факт. Каждый человек — сумма своих решений, это чистая правда. И пожалуй, кое-чего еще.

Почти все родные Мэри Дуэйн умерли от голода на родине: отец, мать, три сестры, младший и старший брат. Единственный из ее братьев, кто остался в живых, погиб от взрыва в Лондоне в декабре 1867 года при попытке бежать из тюрьмы Кларкенуэлл. Его посадили за участие в революционном движении против британского господства в Ирландии. На момент гибели он дожидался суда за убийство манчестерского полицейского.

Не знаю, что сталось с Мэри Дуэйн в Америке. Некоторое время она работала на улицах Нижнего Манхэттена, дважды ее арестовывали, один раз ненадолго посадили в тюрьму, а потом она исчезла из вида. Мне известно, что зимой 1849 года она просила милостыню в Чикаго, а в 1854 году на два дня попала в палату для бездомных торакального отделения больницы в Миннеаполисе. Но когда мы туда добрались, ее и след простыл. На объявления о поиске никто не откликнулся. Вознаграждение осталось невостребованным. За несколько десятилетий сыщики не раз находили женщин, по национальности и описанию похожих на Мэри Дуэйн, в тысячах уголков Америки и в самых разных жизненных обстоятельствах. Новый Орлеан, Иллинойс, Миннесота, Колорадо, Висконсин, Массачусетс, Мэриленд, Мэн, монахиня в женском монастыре на севере Онтарио, поломойка в уборной, горничная в борделе, кухарка в сиротском приюте, жена пограничника, уборщица поездов, бабушка сенатора. Кто из них была Мэри Дуэйн (и была ли), я не могу сказать и вряд ли когда-то узнаю.

Лишь однажды, в ответ на объявление в газете, я получил письмо, которое, возможно, сочинила она сама. В нем от третьего лица рассказывалась явно автобиографичная история женщины, которая была «ночной девушкой» в бессердечном Дублине «голодных сороковых», после того как ее бросил сын одного аристократа. Письмо было без подписи, написано с пятого на десятое, без обратного адреса и малейших подсказок, по которым можно было бы определить, где искать его автора, однако изобиловало словесными оборотами, свойственными Южной Коннемаре. Отправили его из почтового отделения в Дублине, штат Нью-Гэмпшир, в канун Рождества 1871 года, однако проведенные местными властями поиски в этом маленьком городке не увенчались успехом, равно как и последующие поиски сперва во всем штате, а потом и во всей Новой Англии.