Чтение онлайн

Чуть погодя на палубу вышел Пайес Малви и в волнении умолял вторую группу взять его с собой. Его оттолкнули и обругали. В этот миг на палубе сошлись члены второй, большей, группы, всего человек пятьдесят. Среди них была Мэри Дуэйн.

Некоторые пассажиры прыгали за борт. Многие тут же понимали, что совершили ошибку: холодная вода сковывала движения, и большинство не могло плыть. На палубе завязался спор, кого из оставшихся пассажиров взять во вторую лодку. Первыми усадили женщин и детей, затем мужей и женихов этих женщин, а также их родственников-мужчин. Одно из двух оставшихся мест предложили Мэри Дуэйн, последней из присутствующих женщин. Поколебавшись, она согласилась. Место рядом с ней досталось Дэниелу Саймону Грэди, дряхлому старику из Голуэя. Пассажиры его любили, потому что человек он был кроткий и добрый.

Тут Малви вышел вперед и заявил, что место по праву его, поскольку он родственник Мэри Дуэйн.

— Чтоб ты сдох, — ответила Мэри Дуэйн.

В ответ Малви, по словам пассажиров, пробормотал:

— Смилуйся надо мной. Ради Бога, не отнимай у меня последний шанс.

Он плакал, хватал ее за руки. Казалось, он не сомневался, что ему грозит опасность. Все повторял, что не может сойти на берег через таможню вместе с прочими пассажирами, поскольку имеет все основания полагать, что тогда его убьют. И в Ирландию не может вернуться, ведь там его ждет такая же участь, да и не вынесет он тягот пути.

Мэри Дуэйн ответила, что он заслужил все это и даже что похуже.

— Разве я мало страдал, Мэри? Разве мало пролилось крови? Разве тебе этого мало?

Старик из Голуэя спросил ее, верно ли то, что говорит Малви. Он действительно ее родственник? Пусть она скажет правду. Отказываться от родни — ужасный поступок. Слишком многие в Ирландии этим грешили. Слишком многие восставали против кровных родственников. Он никого не винит, но жестоко, что с людьми творится такое. Сердце рвется это видеть. Сосед идет на соседа. Семья на семью. Отвернуться от брата — тягчайший грех. Люди слабы. И часто боятся. Но если она сделает это, нет ей прощенья.

— Твоя фамилия Дуэйн, милая? — спросил старик.

Мэри подтвердила.

— Из Карны?

Она кивнула.

— Такая фамилия делает тебе честь. Твои родители были замечательные люди.

Она не ответила, и ее спросили: неужели она обречет родного человека на страдании? А может, и на смерть. Разве Дуэйны так поступают? В таком случае, добавил старик, я не сяду в лодку. Ничего хорошего из этого не выйдет, это недостойный поступок. Он здесь только благодаря любви близких: дети его живут в Бостоне, они прислали ему деньги на билет. Сами нуждаются, но для него наскребли деньги. Часто ходили голодными, лишь бы спасти его. Никто их не заставлял: ими двигало человеческое сострадание. «Единственное, что помогает нам выжить*. И он не опозорит их имя, помешав родным соединиться. Если он так поступит, жена его на небесах заплачет о нем.

— Садитесь в лодку, — сказала Мэри Дуэйн старику.

Повалил мокрый снег. Старик взял ее за плечо.

— У меня ничего не осталось, — ответил он, по словам очевидцев. Некоторые утверждают, что он добавил по-ирландски: — Ничего в целом свете. Только доброе имя.

Малви вновь вышел вперед, умолял дать ему шанс. Она снова ответила, что он не заслуживает этого. На него плевали, рвали на нем одежду. Он словно и не замечал сыплющихся на него ударов. По словам очевидцев, он трясся от страха и боли, но даже не поднял руки, чтобы себя защитить.

— Ты не сомневаешься, Мэри? Ни капли? Говоришь, этого хотел бы Николас? Разве так исправишь ошибки? Повернешь время вспять? Если хочешь, изволь, я умру. Я уже мертв.

Пожалуй, я знаю, что сам ответил бы ему. Я даже знаю, какие слова произнес бы, знаю каждое проклятье, каждый упрек, каждое обвинение. Я слышал анафему, которую обрушил бы на Пайеса Малви. Я видел, как мой кинжал вонзается в сердце предателя, ощущал пьянящее упоение раскаленной ненавистью. А может, я сказал бы просто: «Я не знаю тебя». Я впервые тебя вижу. Ты мне не родня.

Но Мэри Дуэйн дала иной ответ.

С событий той ночи минуло без малого семьдесят лет, и все эти долгие семьдесят лет не было дня (я не преувеличиваю) — не было дня, чтобы я не силился отыскать объяснение тому, что случилось дальше. Я опросил всех до единого, кто присутствовал при этом: каждого пассажира — мужчину, женщину, ребенка — и каждого матроса. Я обсуждал это с философами, с врачевателями душ. Со священниками, католическими и протестантскими. С матерями. Женами. Этот ответ снился мне долгие годы, снится порой и сейчас. И я верю, что, когда придет мой час, я снова увижу то событие, которого не видал, но знаю по рассказам. Пайес Малви на коленях умоляет спасти ему жизнь. Мэри Дуэйн стоит над ним, дрожит, заливаясь слезами, — потому что в ту ночь на «Звезде морей» она плакала, как может плакать, пожалуй, лишь мать убитого ребенка. Никто и никогда не рисовал Элис-Мэри Дуэйн, чей разоренный отец отнял у нее жизнь. Мать со слезами произнесла ее имя. «Как молитву», — сказал очевидец.

И едва это имя прозвучало, одни начали молиться, а другие расплакались от жалости. Те, кто тоже потерял детей, произносили их имена. Как будто сделать это — назвать их имена — значило произнести ту единственную молитву, которая имеет значение в мире, отвращающем взор от голодных и умирающих. Они были. Они существовали. Их держали на руках. Их родили, и они жили, и они умерли. Я вижу себя на палубе, слышу крик мести, точно это мою супругу измучили до отчаяния, точно с моим беспомощным ребенком расправились так жестоко.

Было ли это прощение? Легковерие? Сила? Утрата? Темная совокупность всего перечисленного — или нечто еще более темное? Ответа, пожалуй, не знал даже Пайес Малви. А может, не знала его и Мэри Дуэйн.

Если то было сострадание — а я не знаю, что это было, — остается только гадать, что заставило Мэри Дуэйн его проявить. Неизвестно, как она нашла его в душе. Но она проявила сострадание. Она нашла его. Когда история представила ей случай свершить возмездие, протянула его, как меч палача, Мэри отвернулась и не взяла его.

Вместо этого она в слезах, опираясь на пассажиров, подтвердила, что Пайес Малви из Арднагри-вы — брат ее покойного мужа, ее единственный живой родственник на три тысячи миль.

Ее спросили, не желает ли она остаться на корабле, рискуя, что их обоих отправят в Ирландию. Поколебавшись, она ответила — нет, не желает.

Они сели во вторую спасательную шлюпку, заняв два последние места, и течение понесло их в сторону порта. Больше их не видели.