Чтение онлайн

Но здесь такой подход к жизни явно не годился. И она весь прошлый вечер мучилась вопросом, что можно «вынести на группу» или, точнее, на суд Клемитиуса. Свои колебания? Потихоньку зудящее на заднем плане разочарование? Своих бывших любовников и города, память о которых давно стерлась? Почему бы ей не спросить о своем ребенке, которому, между прочим, в этом году исполнилось бы восемнадцать.

— Да, Джули, я вас расслышал, просто ваш вопрос застал меня врасплох.

— Но теперь, когда вы, наверное, уже пришли в себя, может быть, расскажете, что случается с умершими детьми, а если конкретнее — что случилось с моим мертвым ребенком. Мне очень хотелось бы знать.

Ивонна прикрыла рот рукой, пока Джули сверлила взглядом Клемитиуса.

— Не могли бы вы пояснить группе, о чем вы говорите? — попросил Клемитиус.

Она выдержала его взгляд и холодно ответила:

— Когда мне было семнадцать и я находилась в сложных жизненных обстоятельствах, у меня родился ребенок. Мертворожденный мальчик. Тогда я была замужем за своим учителем английского, который был на девятнадцать лет старше меня. Пока я рожала, он был на дому у своей пятнадцатилетней ученицы, помогал ей делать уроки. Во всяком случае так он заявил судье, когда ее родители выдвинули против него обвинение. Как бы то ни было, я прошлой ночью подумала, что если есть Небеса — а вы говорите, что они есть, — то что это за Небеса… — Она остановилась, пытаясь собраться с мыслями. — Я думала о том, что случается с мертвыми детьми, то есть с детьми, у которых не было, как у нас, шанса делать добро или зло или напортачить с чем-то. Меня терзал вопрос… за что?

Христофор посмотрел на Клемитиуса и вдруг почувствовал, что ему жаль своего коллегу. Клемитиус не знал, что ответить. То есть он мог думать, что знает, он даже мог произнести несколько заученных фраз из психотерапевтического справочника, но на самом деле никто, ни человек, ни ангел, не знал, что на это ответить.

— Я вам очень сочувствую, — тихо сказал Христофор.

— Могу я спросить, — подал голос Габриель, который, казалось, впервые заинтересовался тем, что происходит на группе, — есть ли у тебя другие дети?

— Нет, — покачала головой Джули. — Я не хотела их или же считала, что нахожусь в таких обстоятельствах, когда не могу даже думать о том, чтобы их хотеть. Не знаю, понятно ли я говорю.

Габриель кивнул:

— Очень даже понятно.

Глаза у Джули заблестели. Ивонна спросила:

— Так что же с ними происходит?

Молчание.

Кевин взорвался, как взрывается большой котел:

— Как я понимаю, то же самое, что с жертвами абортов, например, разве нет?

— Заткнись, придурок! — прошипела Ивонна. — Господи, ну и…

— Прошу, скажите, что с ними происходит! — продолжала настаивать Джули, не в силах остановиться.

— Они… Он… По правде говоря, Джули, — промямлил Клемитиус, — я думаю, что есть много другого, не менее важного, чем ваше желание мысленно вернуться к тому, что когда-то с вами случилось. Давайте лучше рассмотрим, какое влияние на вашу жизнь оказало это давнее событие.

— Вот как? Видите ли, все остальное мне кажется вовсе не важным. Вот я сижу здесь, в непосредственной близости от Бога, во всяком случае так близко, как только возможно, и мне кажется, что только здесь я и могу получить ответ на вопрос: что случилось с тем ребенком, которого я родила, когда сама была еще ребенком? Родила мертвым.

— Джули, — не выдержал Христофор.

— Что? — Джули обернулась к нему, и он пристально посмотрел ей в глаза:

— Они становятся светом. Можно так сказать.

Эти слова он произнес очень мягко. Он не знал, поверила ли она ему. Он даже не знал, услышала ли она его.

Клемитиус посмотрел на Христофора. Христофор чувствовал, как этот взгляд едва ли не испепеляет его, но продолжал глядеть на Джули. Он знал правила. Правило первое: никогда не лги. Правило второе: проявляя заботу, соблюдай осторожность. Правило третье: не показывай свои чувства группе — группа здесь не ради тебя. Правило четвертое: никакой лжи, разрази тебя гром!

Христофор почти ожидал, что Клемитиус назовет его лжецом. Произнесет своим назидательным, самодовольным тоном: «Ну, это не вполне так, вы согласны? Не понимаю, зачем вы это сказали?» Однако Христофор все-таки не был пациентом, а конфронтация с коллегой-психотерапевтом недопустима, это Клемитиус тоже хорошо знал.

Поэтому вместо ожидаемой отповеди Христофор услышал:

— Как вы жили с этим, Джули? С этой потерей. Как это изменило вас, не могли бы вы рассказать?

Лицо у Джули помрачнело.

— Живешь не с этим, живешь несмотря на это.

— Не понимаю, что вы хотите сказать. И не уверен, что вы сами понимаете.

Опять наступила тишина, но на сей раз не та смущенная тишина, ставшая для них уже привычной. Это молчание казалось каким-то целенаправленным. Как будто в воздухе сгущалась энергия. Христофор ожидал, что Джули выскочит за дверь или закричит. Однако она не сделала ни того ни другого, а только бросила на Клемитиуса холодный взгляд.

Первой заговорила Ивонна, причем тихо и сдержанно:

— Если бы я была к вам снисходительна, то сказала бы, что произносить подобные слова негуманно и даже жестоко. Однако мне кажется, что вы не заслуживаете снисхождения. Я полагаю, что вы несерьезный, невежественный, неумелый болван. Если вы ангел, то Бог просто дурак.

— Почему… мой ребенок… почему это случилось? — прошептала Джули, глядя на Христофора.

Тот пожал плечами:

— Здесь нет никакой причины.

А она ведь знала, всегда знала. Ей просто не повезло. Она была слишком молода и совершенно одинока. Но то, что она это знала, то, что прожила с этим всю свою жизнь, не имело никакого значения. Повзрослев, она привыкла к ране в душе, как люди со временем привыкают к хромоте. Жизнь меняет человека, иногда вы видите, как это происходит, иногда даже понимаете, хотя чаще всего вы просто слишком заняты тем, чтобы дышать. И она знала, что когда-то, очень давно, она всего лишь решила дышать, и теперь уже слишком поздно.

Мойра, Иззи и Элли сидели в палате у Габриеля, смотрели в окно, из которого открывался вид на пыльный Лондон, и наблюдали за тем, как солнце клонится к закату.

Элли сильно устала. Она понимала, что некоторые из ее горестей скоро закончатся. Когда яйцеклетки будут оплодотворены, ей надо будет спать, ждать и надеяться, что где-то существует хоть какой-нибудь Бог. Надеяться, что сделка, предложенная им с Габриелем судьбой, состоится. Жизнь за жизнь? Угасающая, пропитанная цинизмом жизнь Габриеля за новую. Может, она спятила, что ей в голову пришла подобная мысль? Может быть, но Элли подобные рассуждения казались сейчас вполне здравыми, потому что где-то непременно должно произойти что-то хорошее, ведь только оно и сможет оправдать все плохое, что случилось за последнее время.