Чтение онлайн

Черт!

Первой на поверхности показывается кисть: скользкая, потемневшая, липкая, в земле, как в черных струпьях. В ней или под ней... что-то есть. Кожа вздувается, пузырится, двигается. Кажется, что готова вот-вот расслоиться, лопнуть, выпустив наружу вязкий черный гной и остатки мышц. Сверху полно личинок. Белых и толстых, и мелких, почти плоских. Они шевелятся, падают, ползают друг по другу и по остаткам плоти. Пируют на том, что еще недавно было человеком.

Короткий миг. Один миг, чтобы осознать и заметить это. 

А потом меня швыряет вперед против воли, бросает на колени, прижимает к земле. Я все-таки выгибаюсь, извиваюсь, скрючиваюсь, потому что голод невыносим, жажда невыносима. На языке, в горле, пищеводе ненависть. Чужая ненависть, дикий ужас. И больше ничего вокруг. 

Пустота поглощает остальное, проглатывает: цвета, звуки и запахи. Вдруг обрушивается из ниоткуда и накрывает окружающее серостью.

Я стискиваю пальцы на запястье, трещит позвоночник, ощущая холод, потому что меня снова выгнуло, в этот раз назад, звенят мышцы. Болезненно-остро.

Я слышу ее. Голос души.

Яростная, сильная, но… испорченная, искалеченная. В момент смерти. Очень тяжелая была смерть… Невыносимая.

Я пробую воздух вокруг, пытаюсь понять, есть ли там еще кто-то, кого можно вытащить. Прислушиваюсь к себе.

Есть. Но…

Он достаточно долго в собственном теле, чтобы застрять, достаточно долго, чтобы теперь не понимать, как выйти. Около месяца бьется. Почти потерял себя.

Я верну тебе имя, Ариз. Ариз – твое имя.

Миром правят слова. Миром правят имена. И мне нужно, чтобы он вспомнил свое. Чтобы услышал и потянулся ко мне, потому что застрял слишком прочно, увяз, как в зыбучих песках.

Выйди ко мне.

Я стискиваю запястье крепче, делаю рваный, короткий вдох и полностью погружаюсь, ухожу на дно вместе с мужчиной, чтобы попытаться вытолкнуть наверх. Каждый раз, как первый.

Его очень легко почувствовать, его очень сложно вытащить. Ариз мечется бестолково, вырывается, выскальзывает из пальцев. Очень сильный и очень злой. Взбешенный. Почти сошедший с ума. Яд гниющего тела проник в душу, почти полностью вытеснил все то, что когда-то в нем было. Было всего месяц назад. И бьется о меня и о стены его тюрьмы ярость. Настоящая жгучая ярость, за которой он не слышит и не видит ничего.

Давай, Ариз.

Выходи, набрасывайся, рви, кусай, ненавидь. Меня ненавидь.

Давай!

Я тяну сильнее, зову громче. Приказываю. Хруст собственных костей и звон в венах оглушает, но… я такая голодная, и этот голод сильнее всего остального: боли, страха, разума. Я чувствую, как в уголках губ скапливается слюна, как они растягиваются все сильнее и сильнее в оскале, как гнется спина и шея.

Ничего не происходит. Душа ускользает, скукоживается. А потом снова взрывается и пульсирует, растет…

Давай, Ариз.

И все то же самое. Опять и опять. Я тяну, он сопротивляется. Бесконечно долго, бесконечно сильно, дразня меня, заводя. Нельзя дразнить такую, как я. Нельзя играть с такими, как я.

Выйди ко мне! Проявись. Вспомни свое имя, Ариз!

Я опять тяну, опять борюсь. Хочется наброситься и уничтожить, но…

Нет…

Он дергается все сильнее и сильнее. Обжигает, колет, режет. Его боль вонзается, кромсает и скребет нутро. Еще бесконечное количество секунд, минут, часов.

А потом в какой-то момент Ариз перестает двигаться. Застывает, замирает, прислушивается. И его страх и ненависть уже не такие острые, не такие сильные, как с самого начала. Они дают рассмотреть душу, увидеть за этим всем мужчину. Сильного, честного, но… немного наивного.

Короткий миг. Миг, за который мне удается разглядеть душу, миг в который я перестаю тянуть… Ему хватает. Хватает, чтобы снова начать падать.

Черт!

Я собираю в кучу остатки мозгов. Это почти подвиг. Я готова вытащить его и так… на живую. Но так вытаскивать нельзя.

Черт! 

Делать этого не хочется, но другого выхода нет.

Чтоб тебя.

Я концентрируюсь, отодвигаю голод назад насколько это возможно, хватаю душу крепче и размыкаю губы.

– Ты – гребаный урод, погано жил, погано сдох! – шиплю чужим голосом.
– Ты заслужил такую смерть, - дразню его, дергаю. – Единственный сын. Кто же теперь поможет мамочке? Ты помнишь, мамочку, грязный гастер? А сестренку? Кто теперь позаботится о ней? Даже доехать не смог – ничтожество, - я копаюсь в жалких отголосках того, что еще сохранила душа. Их очень мало, но все-таки что-то там есть. Еще трепыхается. – Твоя красавица-сестра, наверняка, ляжет под какого-нибудь русского мудака. Раздвинет перед ним ноги.

Ариз вскипает. Снова начинает толкаться, биться. Рвется ко мне, за мной, наверх.

Давай, давай… Достань меня, порви меня…

– Он трахнет ее и бросит. Хорошо, если дружков не позовет, - из меня потоком льется дерьмо. Чем гаже, тем лучше. Надо довести душу до кипения, до точки невозврата. – И она принесет твоей матери в подоле ублюдка, а сама пойдет на панель. Ведь ты же не смог, не справился, неудачник. Гребаный со…

– Прекрати! Хватит! – визгливый, мерзкий голос перекрывает звук моих слов. Они тонут в нем, ломают мою концентрацию. Ладно… почти ломают. Я выдыхаю, еще туже обхватываю скользкое запястье, снова сосредотачиваюсь, отсекаю…

Какие-то странные, лишние, неуместные звуки сзади.

…все лишнее.

– Неудачник, слабак. Мать подвел, сестру, - я тяну, тяну. Как же тяжело, как же хочется просто высосать его.
– Им стыдно за тебя, они не говорят о тебе, не помнят. Ты всех подвел. А обещал отцу… Обещал ведь, на могиле клялся. Лжец, Ариз! Слабак, Ариз.

Он дергается отчаянно и зло, яростнее в тысячу раз, чем до этого. И оковы гнилого тела рвутся. Мужчина бросается на меня, в меня. Валит на землю, навзничь. Рычит в лицо. Не похож на человека. Просто сгусток темной дряни. Не такой, как у Киры. Ее дрянь – мертвая… То есть… Не знаю, не такая, как эта. Эта живая. В ней есть начало и конец. Дно и верх. В той – пустота.