Чекист
Шрифт:
Медведеву было очень трудно остаться незамеченным — приходилось все время быть настороже. Он тоже не смыкал глаз, иногда ускользая от Лепетченко буквально за два шага. И все же однажды в лесу Лепетченко нос к носу столкнулся с одним из помощников Медведева. Марку и Леве пришлось арестовать парня и допросить. Тот объяснил, что местный, заплутал в лесу. Едва удалось уговорить Лепетченко отпустить его: адъютант Махно сообразил, что исчезновение парня может всполошить власти и затруднить поиски клада.
На третий день путешествия Лепетченко наконец привел их к уединенному хуторку, где два года назад удирающие махновцы оставили часть своего имущества.
Благообразный старичок со слезящимися хитрыми глазами сразу узнал Лепетченко и Леву, низко кланяясь, ввел их и Марка в дом. Тотчас спущенные громадные псы заметались вдоль забора.
Медведев выбрал наблюдательную точку в низкорослом кустарнике напротив хутора, пролежал там весь день. Обе группы широким кольцом расположились вокруг.
Под вечер Марк вышел на крыльцо, потянулся и, как бы разминаясь, два раза взмахнул обеими руками.
У Медведева сжалось сердце. Клад найден! Ночью он будет вырыт.
Казалось, день догорал особенно медленно. Там, за хутором, лежала бескрайняя украинская степь. Низко над нею в розовом тумане плавало солнце. Сумерки поднимались откуда-то сзади, из-за спины, из-под ног, из неглубоких синих балочек и, точно дым, стелились, плывя в степь, гася теплые ярко-желтые пятна цветов. Седой ковыль зашевелился, волны его, перекатываясь туда, к горизонту, становились все темнее и темнее, и скоро уже вся степь стала рыжевато-бурой, словно горячая зола. Только далеко впереди, куда отступал день, еще розовела полоска живой степи, да трепетал кусочек солнца. Скоро и он исчез. И наступило короткое степное предвечерье со сказочно зеленым небом, стеклянным воздухом и опьяняющей смесью степных запахов. Но вот и небо потемнело. Хутор уже стоял на пригорке чеканным черным силуэтом со всеми своими пристройками, зубчатым забором, скворешнями и стрелами тополей, словно маленькая крепость.
Проникаясь этой красотой, слушая замирающие звуки степи, Медведев думал о том, как тепло и радостно жить на свете! Он все время жил с таким чувством, словно самое красивое, самое замечательное еще впереди. Он ничего не жалел в прошлом. Он был полон веры в будущее. И он любил людей... Но короткими, очень короткими были в его жизни эти минуты покоя...
В кромешной темноте, держась подветренной стороны, затаивая дыхание, подползал Медведев к забору. По двору, гремя цепями, тревожно бегали собаки.
Из дома доносились неясные шорохи. Чья-то рука приподняла уголок одеяла, которым было завешено окно — в комнате слабо горела лампа. Это Марк подал сигнал. Действительно, вскоре скрипнули ступени крыльца и глухо зарычали псы. Старческий сиплый тенорок что-то произнес, и рычание смолкло. Чуть заметный отблеск огонька задрожал над крыльцом, поплыл в сад. Вскоре Медведев услышал: там копают землю. Он бесшумно передвинулся вдоль забора. Наконец оказался у места раскопок. С трудом удалось чуть раздвинуть доски забора.
На земле, прикрытая шапкой, мерцала «летучая мышь». Ее тусклый свет поблескивал на лезвии лопаты, врезающейся в дерн, выворачивающей большие комья земли. Привыкнув к свету, Медведев рассмотрел, что копает Лева. Марк и Лепетченко, присев на корточки, не отрываясь смотрели в яму. Старик стоял в стороне, прислонившись к стволу яблони.
Вдруг Лева, отбросив лопату, нагнулся и вытащил из ямы старый кожаный портфель. Оттуда вывалилась толстая тетрадь в черном клеенчатом переплете.
— Батькин дневник! — прерывисто дыша, проговорил Лепетченко и оскалил зубы. — Значит, и все здесь. Копай, Лева!
Через несколько минут из ямы был извлечен продолговатый металлический ящичек. Лева поставил его на землю, и все трое принялись открывать заржавелую крышку.
Кто знает, что произойдет в следующее мгновение, когда сверкнет золото? Медведев поднялся, вынул пистолет, заглянул через забор. Рядом с ним поднялся один из его помощников. Хутор был надежно оцеплен.
Наконец крышка со скрежетом сползла. Несколько секунд стояла томительная тишина. Потом Лева запустил руку в ящичек и вытащил оттуда большой медицинский шприц. Он с любопытством повертел его в руках, передал Лепетченко, достал из ящичка длинные щипцы, ножницы.
Внезапно Лепетченко вскочил, с силой хватил шприцем о землю, так что он разлетелся вдребезги.
— Копай, Левка! Копай! — закричал он в исступлении.
— Чего копать-то, — спокойно произнес старик, не пошевельнувшись. — Больше ничего нет. Все.
— Как все? — опешил Лепетченко. — Ты что ж, хочешь сказать, что, кроме этой аптеки, которой батько сам лечил у себя дурную болезнь, кроме этих железок, ничего здесь нет?
— Все, — повторил старик.
— Врешь, собака! — взревел Лепетченко, бросаясь к старику. — -Я сам с тобой зарывал здесь на сотни тысяч! Украл, сволочь!..
— Забыл ты, Иван, забыл, напутал, — все также не шевелясь, мертвым голосом говорил старик.
Лепетченко совершенно озверел. Вырываясь из рук Левы, плевался, хрипел, скрипел зубами, потом обессиленно повис у него на руках и все повторял, как в бреду: — Украл, украл, украл, сволочь... Убью!..
Придя в себя, он требовал лютой смерти для старика, хотел спалить его вместе с хутором. Марк и Лева с трудом доказали ему, как это неразумно. Сокровищ не вернуть. А поджогом и убийством они легко себя обнаружат. Но все-таки на прощание Лепетченко выбил у старика последние зубы и пригрозил страшной расправой, когда батько вернется на Украину.
Невесело возвращалась экспедиция кладоискателей к Гуляй-Полю. Медведев уже подумывал завершить этот поход и на одном из привалов арестовать Лепетченко.
Все трое отдыхали на полянке, на солнце. Наступил сентябрь, в лесной тени становилось сыро и прохладно. Марк листал дневник батьки, Лепетченко после ночной истерики крепко спал, Лева, как всегда, молчал, задумавшись.
Вот Марк приподнялся на локте, оглянулся на Леву, на Лепетченко, тихо кашлянул. Лева, не поднимая глаз, кивнул. Это был условный знак: Марк отправлялся на связь. Он медленно встал и так же медленно пошел в глубь леса. Здесь, в зарослях малинника, он нашел своего друга. Медведев, похудевший, обросший, уставший от трех бессонных ночей, постоянного напряжения, встретил его веселым блеском глаз.