Чекист
Шрифт:
— Скажи, мать, — Марк поспешил отвести ее в сторону, — может, помнишь, был у него тайничок, схорон, куда бы он один ходил, скрытно? Ты же мать, все замечала.
— Було, було, — обрадованно закивала старуха. — Щось биля криници було, частенько туди ночью ходив. Я ж боялась, може, там нечистая сила. Одного разу тихесенько за ним. Смотрю, встал биля криници, ногою в землю постукав, та и пишов. Ох, думаю, то вин дьявола викликае. Я ему на другий день: «Сыну, не чипай ты нечисту силу!» — Узнав, що я за ним ходила, ледве не убив.
— Говорила про это еще кому? — процедил сквозь зубы Лепетченко.
— Господи, кому ж я скажу? 3 ким я тут говорила? Я три года рта не раскрывала. Все вас, соколиков, чекала. А ты з кулаками! — Старуха беззвучно заплакала.
— Не помнишь, с какого боку он ногой стучал? — спросил Марк.
— Як лицом до криници встать, так ось по цю сторону, — показала она высохшей рукой.
Ранним утром в Дыбривском лесу, у заброшенной криницы, была наконец выкопана казна батьки Махно.
Одну за другой поднял Лева из ямы две четырехведерные медные кастрюли. Только с его нечеловеческой силой можно было сделать это. Когда сняли крышки, драгоценные камни и золото, словно запотев, тускло заблестели перед глазами. Бесчисленное множество крестиков, монет, колец, сережек, браслетов, ожерелий... Сколько тысяч людей ограбили и убили бандиты ради этих ценностей!
С разным чувством смотрели трое на несметные богатства.
Лепетченко потянулся, схватил золотую цепочку, зажал в кулаке.
— Положи! — багровея, сказал Лева и с такой силой сжал его руку, что Лепетченко рухнул на колени.
Извиваясь, Лепетченко старался заглянуть ему в лицо.
— Сам? — задыхаясь от боли, шептал он. — Сам... Все?.. Левка! Плевать на батьку. Со мной... поделиться! Я привел... я показал.
— Дурак! — сказал Лева и пинком отшвырнул его в сторону. Поглядел на него, подыскивая слова, чтобы выразить какие-то свои сложные мысли, и, не найдя, снова сказал с силой: — Дурак!
Лепетченко приподнялся, пополз к кастрюлям. И увидел людей, которые шли к нему со всех сторон. Только тогда все понял. Он вытащил пистолет, приставил к виску, но кто-то схватил его за руку. В следующее мгновение он был связан.
Процедура оформления всех сданных драгоценностей, письменные отчеты и доклады — это заняло не один день.
Наконец все было закончено. Медведев собрался уезжать в Одессу — работать, учиться. В последний день Марк зазвал его к себе посидеть часок.
В комнате Арбатского их встретил улыбающийся Лева.
— Я знал, что вы сюда придете! — Он подмигнул и вытащил из-за пазухи бутылку. — Надо проводить.
Лева выпил совсем немного, но без этого, очевидно, не мог высказать то, что его терзало. Отвернувшись, он наконец признался:
— Не могу забыть, как они испугались меня там... в селе... — Он повернулся и стукнул кулачищем по столу. — Пусть будет проклято мое имя! Слышите! — Почти не выпив, он пьянел все больше и больше. — Пускай плюют на это имя. Малых детей им пугают. Все мерзости к нему привязывают. Все это было. Все это делал Левка-бандит. В тыщу раз больше!.. А мне... мне дайте... Дайте другое имя. Слышишь, Дмитрий Николаич? Ты за меня головой поручился, ты поверил мне, бандиту. Другое имя! Заново на свет... народиться!
Он рыдал так, что становилось страшно.
Ему дали другое имя.
Прошло четыре года. В один из жарких июньских дней от перрона Харьковского вокзала отходил поезд на Херсон. Медведев вскочил на площадку вагона в последнюю секунду, когда состав уже трогался.
И вдруг с перрона:
— Дмитрий Николаич! Родной!..
Медведев обернулся. Там над толпой провожающих возвышалась могучая фигура Левки. Он махал руками, на широком лице его сияла радость.
— Куда? Куда?
— Новое назначение! — в ответ ему; кричал Медведев, перевешиваясь через руку проводника. — А ты где? Ты куда?
— В отпуск... — уже больше понял, чем услышал Медведев.
И последнее, что он успел заметить, — стройная фигура женщины, доверчиво прислонившейся к Левке. Медведеву показалось, что она тоже кивала и радостно улыбалась ему.
Много раз собирался Медведев разыскать Леву, написать ему, но... не собрался — дела закружили. Больше они не встретились.
БЕГЛЕЦ
Медведев вышел из церкви и направился к околице станицы вдоль высокого берега Кубани.
Еще только начиналось лето, а уже парило, над станицей клубилась пыль, и молодая зелень садов была покрыта серым налетом.
Но здесь, у реки, всюду царил живой зеленый цвет; начинаясь бледно-салатовой полосой подорожника, окаймлявшей тропинку, он стекал по крутому склону пушистой травой, густел и наливался соком в зарослях чакана и, перебрасываясь через водную ширь пунктиром камышовых островков, почти чернел на противоположном низком берегу в пышных кронах дубов.
Там, за Кубанью, за дубами, раскинулся небольшой украинский хутор Киевка.
Станица Григориполисская в свое время весьма недружелюбно встретила переселенцев с Украины. Когда же низкорослый, ничем не примечательный солдатик по фамилии Жук привез с империалистической за пазухой красное знамя и водрузил в Киевке над первым Советом, станичники еще больше невзлюбили беспокойных соседей. Лет десять назад редкий житель Киевки решался днем выйти на берег: меткая пуля из-за реки мгновенно настигала смельчака. Станичники даже назначали дежурных охотников, которые от зари до зари лежали в кустах, подкарауливая жертву на том берегу.