Чтение онлайн

На входе крепко спал охранник, скорее всего, как у нас говорят, «после вчерашнего», и я не стал его тревожить. В коридоре столкнулся с парнем лет пятнадцати с неизбывной безнадежностью и устойчивым презрением в глазах.

– Не подскажешь, где у вас директор? – тихо спросил я.

– Чё приехали? – ответил он вдруг вопросом на вопрос и пояснил: – Нет уже здесь детей, чтобы бабло за опекунство получать. Разобрали.

– Я не по этому поводу. – Что я еще мог сказать?

– А-а. – Его голос даже потеплел. – Вон там лестница. На второй этаж, сразу напротив – кабинет. Василий Абдурахманович его зовут.

«Ничего себе имечко», – подумал я, а парень на всякий случай подтвердил:

– Да-да. Василий Абдурахманович. Татарин он крещеный. Хороший дядька, между прочим.

– Спасибо.

Василий Абдурахманович не был похож на татарина. Разве что широкими скулами и черными как смоль волосами, зачесанными на прямой пробор над широким лбом, из-под которого смотрели на меня серые усталые глаза.

– Файзулла, – протянул он руку и потом добавил: – В крещении – Василий.

– Сергей, – ответил я на рукопожатие. – Файзулла – милость Аллаха…

– А Василий – царственный у греков, – улыбнулся Василий Абдурахманович и, подмигнув, добавил: – А Сергей – римское родовое имя.

– Предпочитаю вести его от Сергия Радонежского. Странно… Последнее время мне приходится знакомиться с людьми, которые носят интересные имена.

– Но приехали вы по поводу Насти Фроловой, а это совсем простое имя.

– Да.

– Садитесь. Чаю? Кофе? – Василий Абдурахманович оглянулся на поднос, на котором ютились плохо помытые чашки и электрический чайник. – Охранник дрыхнет? – вдруг спросил он.

– Отдыхает, – сгладил я.

– Да мои все без масок ходят, вы без маски зашли. Камеры пишут. Не дай Бог, ковид приклеится. У меня хоть и ребят-то нынче всего семь человек. От тринадцати до шестнадцати… Таких уже не берут. – Директор детдома тяжело вздохнул, и я вспомнил глаза парня из коридора.

– Я понимаю. – Что я мог еще сказать…

– Да они хорошие! Все хорошие! Все эти байки про наследственность – хрень. Вот если любви детям не хватает – оттуда и все беды! Оттуда! У меня детишки из семей алкоголиков и преступников в такие цветы вырастали! Вот! – Он посмотрел на свои руки, словно еще вчера поливал ими эти цветы. – А маленьких разобрали. Мода, что ли, пошла. Или, как Витька говорит, бабло на опекунстве косят.

– Витька… Это, наверное, который меня в коридоре встретил?

– Да, он дежурный.

Закипел чайник, и пришлось обжигаться кислым растворимым кофе из засаленной кружки. Но эти мелочи окупались открытой душой хозяина кабинета.

– Некоторые думают, что мы тут детьми торгуем… – посетовал Василий Абдурахманович.

– Дураки, кино насмотрелись, сериалов, – с ходу поддержал я.

– Да что там! Злыдни! Какие сами, так и про других думают. Поработали бы здесь годик-другой. А то к нам только депутаты по графику приезжают. Шефство взяли. Но и то неплохо. Ребятам моим тренажеры привезли, музыку. И этот… – Директор потер ладонью лоб. – Проектор мультимедийный. Крутая штука. Мы с ребятами теперь кино на большом экране смотрим. Учителя, опять же, на уроках используют… Круто!

– Круто, – согласился я. – Но я пришел по поводу Насти Фроловой…

Василий Абдурахманович остановился в своем наивном восторге, склонил набок голову, пытаясь меня прощупать изучающим взглядом.

– Значит, она у вас… – сделал он вывод.

– У одной женщины, – поправил я.

– Которая вам нравится или которая ваша жена, – продолжил интригующе директор детдома.

– Не жена, – отрезал я.

– Оп… – несколько растерялся Василий Абдурахманович. – Это рушит весь эксперимент.

– Какой эксперимент? Девочка говорит нам, что она умерла!

– Ну… как вам сказать… – подыскивал слова директор.

– Да как тут скажешь?! – немного занервничал я.

– Вы не волнуйтесь… – Василий Абдурахманович поднялся, подлил мне кипятку, пододвинул банку растворимого кофе, как будто это было лекарство от волнения. – Не волнуйтесь, если она вам в тягость, мы ее сегодня же заберем.

– Может, вы всё-таки объясните?

– Попробую… – Василий Абдурахманович сел в потертое директорское кожаной кресло и тяжело вздохнул. Так что мне показалось – жалюзи на окнах качнулись. – Ее привезли два года назад, когда умерла бабушка. За ней, между прочим, квартира в центре города сохраняется, а это выгодно опекунам… – начал он, но смутился, прочитав в моем взгляде, что квартира меня не интересует. – Так вот, год назад ее удочерили… Богатые, скажу вам, люди. Но бездетные. Разумеется, как прагматичные супруги, они прокрутили Настю во всех медицинских учреждениях и выяснили, что у нее рак головного мозга… – Теперь директор смотрел на меня испытующим взглядом.

– Дальше, – без эмоций попросил я.

– И они ее вернули… Вот так. Я потом три месяца устраивал ее в нейроцентр. А она совсем перестала верить людям. Совсем. Доктор хороший нам достался. Николай Петрович. Очень хороший. Он ей первый курс лечения провел, а мне говорит, что если у нее не будет веры, то она очень скоро умрет.

– А если будет – то не очень скоро? – допытывался я.

– А если будет, то только одному Богу известно. Вы же, я полагаю, человек крещеный?

– Да.

– Значит, понимаете, что человек предполагает, а Бог располагает. Вот мы и решились с Николаем Петровичем на эксперимент.

– Какой?

– Единственным авторитетом для Насти оставалась ее покойная бабушка, ну и немного я и Николай Петрович. За время болезни у Настеньки открылся – а может, она так думает, а мы лишь принимаем правила игры – дар предвидения. И то, что вы сейчас в моем кабинете, косвенно этот дар подтверждает. И я подтверждаю.

– Вы?

– Я крестился, когда узнал о ее болезни.

– Какая связь? – Я вскинул бровь, чтобы пытаться играть роль «железного» человека.

– Настя благодаря бабушке была верующим ребенком. Знаете, когда мы ей что-то запрещали в целях сохранения здоровья, она безапелляционно возражала: а мне Отец Небесный разрешил. А был день, я им показывал фильм «Александр Невский», ну помните, старый фильм с музыкой Сергея Прокофьева, ну и рассказывал о монголо-татарском нашествии… Пытался даже говорить о нынешних спорах, было ли иго или это было квазигосударство такое. Ну… я же татарин, – несколько смутился Василий Абдурахманович. – Чувство вины или, наоборот, чувство того, что нас ущемили… Из поколения в поколение…