Чтение онлайн

Рекс не питал симпатии к детям Израиля, и сейчас развлекался тем, что рассказывал о евреях невероятные истории. Анне даже пришлось убеждать всех, что брат всего лишь шутит. Дружный смех прервало появление посыльного, в спешке прибежавшего из дома священника с письмом для миссис Дэвилоу. В конверте оказалась телеграмма. Пока миссис Дэвилоу взволнованно ее читала, остальные с тревогой смотрели на нее, но заговорить никто не осмелился. Наконец, она подняла глаза и, сдерживая слезы, проговорила:

– Дорогие мои, мистер Грандкорт… мистер Грандкорт утонул!

Рекс вскочил, как будто в комнату влетело пушечное ядро. Анна с тревогой посмотрел на него, и он, тотчас совладав с чувствами, спросил:

– Могу ли я чем-нибудь помочь, тетушка? Например, передать отцу ваш ответ?

– Да, дорогой. Скажи, что я сейчас же начну собираться в дорогу. Он очень добр: предлагает сегодня же отправиться вместе с ним в Геную. Я ни за что на свете не отложу поездку хотя бы до завтрашнего утра. Спасибо ему за то, что не медлит. Джокоза и Эллис, помогите сложить вещи. Слава богу, Гвендолин не пострадала, но, должно быть, больна.

Рекс и Анна поспешили на залитую солнцем улицу. Всю дорогу до дома оба молчали. Анну тревожило, не разбередит ли это известие едва зажившую рану в сердце брата, а Рекс боролся с потоком чувств, неожиданно нахлынувших вновь. У ворот дома он наконец проговорил:

– Нэнни, прошу тебя передать отцу слова тетушки. Если я немедленно ему понадоблюсь, позови. Я задержусь в саду минут на десять.

Кто способен признаться, что никогда не чувствовал эгоистичного удовольствия от чужого злоключения, горя или даже смерти, рисующего для него благоприятные последствия? Достижение желанной цели или наследство – самый обычный повод для подобного искушения, который, однако, порою рождает стыд и презрение к самому себе. Для Рекса стыд стал самым главным, самым мощным чувством, окрасившим в отвратительные цвета все поспешные видения возможных последствий того обстоятельства, что Гвендолин снова свободна, тем более что любой всполох надежды сразу уничтожался осознанием существенных препятствий. Образ свободной Гвендолин тут же затмевал образ Гвендолин богатой, благородной, окруженной поклонниками. Если в прошлый раз она с негодованием отвергла его чувство, то на каком основании ее сердце могло открыться ему навстречу в будущем?

Эти мысли, которые хотелось остановить и упорядочить, напоминали тревожный колокольный звон. Убежать от них не удавалось. За последний год Рекс с большим трудом сумел обрести душевное спокойствие, и вдруг оказалось, что трех слов достаточно, чтобы в один миг свести на нет все усилия и снова повергнуть его в отчаянную страсть, которую сам он считал не просто бесполезной, но и разрушительной. В эту минуту неуместный чувственный порыв вызывал глубокое отвращение. Простим бедного Рекса. Прошло немногим больше полутора лет с тех пор, как лукавый малыш пронзил его стрелой, отравленной коварным ядом длительного действия. Разочарование в юношеской любви приводит к последствиям столь же непредсказуемым, как ветряная оспа: одного превращает в некрасивого гения; другого делает не столь уродливым, но более глупым; у третьего отнимает красоту, но не влияет на состояние ума, а большинство оставляет без видимых изменений. Результат зависит не столько от самого факта разочарования, сколько от натуры влюбленного и силы чувства.

Любовь Рекса отличалась той внезапной, всепроникающей, мощной силой, которую знали и воспевали древние, своим творчеством давая пример для подражания многим нашим современникам, чьи чувства вовсе не обладают столь пылким, демоническим характером. Осознание, что все твое существо подчинено другому человеку, что ты находишься в плену его образа независимо от его достоинств, питаешь влечение тем более острое, чем трагичнее муки, причиненные жестокой несправедливостью, – такова форма любви, в слабом человеке граничащая с неудержимой слепой страстью, не ведающей вдохновенного восхищения. Однако когда эта могучая сила овладевает натурой не грубой и косной, но возвышенной и готовой пойти на благородный риск, она способна породить преданность, достойную определения «божественная» в том истинном смысле, который придавали этому слову древние. Флегматичная рассудительность при виде подобных необъяснимых чувств осуждающе качает головой, однако они существуют столь же неопровержимо, как ветры и волны, то несущие кораблекрушение, то награждающие великолепным путешествием.

Подобная страсть жила в душе доброго сильного Рекса, и он принял ее, как принимают дорогое, но беспомощное существо. Однако он решил, что жизнь не должна обеднеть из-за того, что определенный вид счастья был для него недостижим. Больше того, он начал жизнь заново, пересмотрев и подсчитав оставшиеся у него сокровища, и даже ощутил прилив энергии, подобный тому, который появляется, когда перестаешь опасаться собственной неосмотрительности.

Сейчас Рекс ходил по саду и нещадно ругал себя за то, что ощутил сомнение в непреложности собственной судьбы из-за изменившихся обстоятельств, не имеющих к нему никакого отношения. Он не боялся сказать себе правду: «Она никогда меня не полюбит, но вопрос не в этом. Я никогда не смогу приблизиться к ней в ее нынешнем положении. Я ничего собой не представляю и не буду представлять до тех пор, пока голова моя не поседеет. Но какое это имеет значение? Она никогда меня не примет, да я и не осмелюсь просить ее руки. Низко думать об этом сейчас – ничуть не лучше, чем грабить мертвых на поле битвы. Мир не знает греха более позорного. Мне нечего здесь искать. Совершенно нечего. В таком случае почему я не могу принять действительность и поступить так, как требуют обстоятельства, – помочь отцу, который думает, что существуют темы, на которые со мной нельзя говорить, хотя я могу принести пользу?»

Подхваченный последней мыслью, словно волной, Рекс твердой походкой отправился в дом. Отец в своем кабинете собирал дорожный несессер.

– Могу ли я чем-то помочь, сэр? – собравшись с духом, спросил Рекс, как только мистер Гаскойн поднял голову.

– Да, мой мальчик. Пока меня не будет, разбирай почту, отвечай, если необходимо, на письма и держи меня в курсе событий. Даймок прекрасно справится с приходом, а ты останься с мамой или, по возможности, навещай ее почаще – вплоть до моего возвращения, когда бы оно ни состоялось.

– Думаю, сэр, ваше отсутствие будет недолгим. Возможно, вы привезете кузину обратно в Англию? – Рекс впервые нашел силы заговорить о Гвендолин, и отец с удовлетворением отметил это.

– Пока трудно строить планы, – ответил он своим обычным рассудительным тоном. – Возможно, с ней останется матушка, и я смогу вскоре вернуться. В телеграмме не содержалось подробностей, но нет сомнений в том, что условия недавно составленного завещания вполне удовлетворительны и Гвендолин будет прекрасно обеспечена, тем более что возможно рождение наследника.

– Должно быть, она испытала глубокое потрясение, – справившись с острой болью, предположил Рекс. – Думаю, Грандкорт был преданным мужем.

– Разумеется, – подтвердил мистер Гаскойн в самой решительной манере. – Ни один человек его положения не женился бы таким образом, как он.

Рекс никогда не видел Грандкорта, не слышал о нем от кого-либо из домашних и понятия не имел о побеге Гвендолин в Лебронн, однако ему было известно, что Грандкорт влюбился так страстно, что сделал ей предложение через несколько недель после постигшего семью несчастья, и поступил благородно, поддерживая мать и сестер Гвендолин. Подобное поведение казалось вполне естественным: Рекс и сам сделал бы то же самое. Грандкорт был удачливым парнем и, прежде чем утонуть, получил свою долю счастья. И все же Рексу очень хотелось понять, полюбила ли Гвендолин успешного поклонника или всего лишь воздержалась от заявления, что ненавидит, когда к ней пристают с проявлением чувств.

Сэр Хьюго Мэллинджер отправился в Геную не так поспешно, как мистер Гаскойн, а Деронда никак не мог уехать, не встретившись с баронетом. С самым давним и верным другом следовало обстоятельно, с глазу на глаз поговорить не только о смерти Грандкорта, но и о кризисе собственной жизни, ибо в письме не представлялось возможным подробно рассказать о матери, которая появилась и исчезла, словно призрак. Лишь на пятый вечер, получив телеграмму, Деронда отправился встречать сэра Хьюго на железнодорожный вокзал, куда тот должен был прибыть между восемью и девятью часами. Несмотря на трагические переживания, при мысли от встречи с сэром Хьюго в выражении глаз и изгибе губ Даниэля сквозила едва заметная улыбка. Дело в том, что теперь баронет получил возможность передать дочерям все свои поместья. Мы были бы бесчувственными существами, если бы не умели разделять радость близких, даже если она не вписывается в нашу теорию справедливого распределения и не совпадает с высшим идеалом человеческой добродетели. Как угрюмо кривились бы наши рты, как холодно смотрели бы глаза! И в то же время наши собственные мечты и желания не соответствовали бы идеалу во всей полноте. Следует снисходительно относиться к несовершенству. К счастью, можно испытывать благодарность к человеку, даже если он из-за благих намерений совершил ошибку. Чувства и суждения Деронды не позволяли ему одобрить действия сэра Хьюго, который добровольно пошел на ложь. Да, ложь: Даниэль не знал более мягкого определения для той атмосферы тайны, в которой вырос. Возможно, однако, баронет не знал о том, что мать нарушила обещание, и со своим легким отношением к жизни считал ее желание вырастить сына английским джентльменом вполне разумным, пусть даже для этого требовалось расстаться с собственным ребенком, лишив материнской любви. Нежная привязанность к сэру Хьюго заставляла Даниэля искать основания для оправдания, а не для обвинения. Можно оставаться твердым в принципах и осторожным в приговорах – точно так же, как можно переживать, глядя на криво висящие предметы и в то же время терпеливо относиться к человеку, который повесил их так из-за слабого зрения. Если в холостяцкие времена сэр Хьюго ошибочно считал детей существами, призванными делать жизнь взрослых более приятной, и не видел ничего плохого, если от них избавлялись за ненадобностью, то он всего лишь разделял точку зрения если и не принятую официально, то служившую в тот период мировой истории популярной моделью поведения. Отчетливо помня пережитую в детстве болезненную внутреннюю борьбу, Деронда в то же время не забыл многочисленных примеров, доказывающих, что его переживания оставались вне поля зрения сэра Хьюго. Невежественная доброта способна обернуться жестокостью, однако сердиться на это было бы тоже невежественной недобротой, чрезвычайно далекой от сочувственного расположения Деронды ко всем вокруг. Сейчас, после душераздирающих сцен последних дней, он больше, чем прежде, стремился остановить поток гнева и обиды, а потому, едва из вагона показалась знакомая фигура сэра Хьюго, на первый план вышло чувство привязанности, побуждающее все прощать.