Чтение онлайн

– Когда завещание составляет здоровый молодой человек, то, как правило, рассчитывает прожить еще долго. Возможно, мистер Грандкорт не верил, что этот документ вступит в силу. – Немного помолчав, пастор добавил: – Однако тягостно осознавать, что незаконной связи отдается предпочтение перед законным браком.

– Суть дела заключается в том, – рассудительно заметил сэр Хьюго, – что, поскольку мальчик существует, подобный способ передачи состояния действительно представляется самым разумным. У Грандкорта не было родственников ближе кузена, однако страшно думать об уходе из жизни во имя дальнего родственника. Человеку свойственно испытывать некое удовлетворение, если завещание составлено в пользу родных кудрявых головок, но нелепо передавать наследство такому же пресыщенному парню, как ты сам, особенно если он тебе совершенно безразличен. Хуже может быть только пожизненное владение поместьями. Нет, я готов простить Грандкорта за эту часть завещания, но, между нами говоря, не могу смириться с той бедностью, в которую он поверг вашу – нет, нашу – племянницу. Можно подумать, что она вдова доктора. Ничто не кажется мне более отвратительным, чем посмертное сведение счетов с женой. Мужчина должен относиться к собственной вдове с гордостью и любовью. Во всяком случае, именно такие чувства испытываю я. Считаю, что настоящий мужчина легче воспринимает смерть, зная, что жена и дочери достойно обеспечены.

– Это решение огорчает меня тем больше, – признался мистер Гаскойн, – что в роли отца невесты я проявил абсолютное доверие к очевидному благосостоянию мистера Грандкорта и не оговорил в брачном контракте определенных условий содержания для его жены. В тех обстоятельствах подобное поведение показалось мне оправданным. Возможно, вы сочтете меня виновным.

– Нет, виновным не сочту. Доверие неизменно вызывает у меня уважение. Но позвольте дать вам совет: выдавая замуж следующую племянницу – даже за самого архиепископа Кентерберийского, – для начала свяжите его по рукам и ногам. Но что касается миссис Грандкорт, могу сказать лишь одно: сочувствую ей особенно глубоко, так как подозреваю, что с ней обращались дурно. Надеюсь, вы посоветуете племяннице рассчитывать на меня как на друга.

Так говорил благородный сэр Хьюго в глубоком возмущении оттого, что молодая красивая вдова Хенли Мэллинджера Грандкорта стала обладательницей жалких двух тысяч фунтов в год и дома в безнадежно испорченной угледобычей местности. Разумеется, священнику подобный доход казался менее убогим, однако в этом разговоре он значительно острее, чем баронет, осознал унижение, которому подверглась как сама Гвендолин, так и ее ближайшие родственники из-за открытого – более того, демонстративного – признания связи Грандкорта с миссис Глэшер. Подобно всем примерным мужьям и отцам мистер Гаскойн воспринял оскорбление умом женщин, которых оно затронуло особенно остро. Таким образом, испытанное в момент разговора раздражение оказалось значительно легче того, которое достойный пастор испытал, передавая суть завещания миссис Дэвилоу и думая о непосредственной реакции Гвендолин, когда бы матушка ни сочла нужным сообщить ей новость. Почтенный священник пребывал в невинной уверенности, что племяннице ничего не известно о существовании миссис Глэшер. В отличие от дядюшки матушка Гвендолин сразу нашла объяснение многим словам и поступкам дочери, до и после помолвки казавшимся загадочными, и пришла к выводу, что каким-то непостижимым образом бедняжка узнала о существовании любовницы и детей. Она возлагала большие надежды на сердечное откровение Гвендолин по пути в Англию. Возможно, именно тогда удастся узнать, насколько далеко простиралась осведомленность Гвендолин, и подготовить ее к грядущему разочарованию. Однако хлопотать ей не пришлось.

– Полагаю, мама, ты не ждешь, что теперь я стану богатой и знатной, – заявила Гвендолин вскоре после разговора матери с мистером Гаскойном. – Не исключено, что я вообще ничего не получу.

Испуганная неожиданным замечанием, миссис Дэвилоу ответила после минутного размышления:

– Нет, дорогая, кое-что ты получишь. Сэр Хьюго знает о завещании все.

– Это ничего не решает, – резко возразила Гвендолин.

– Напротив, дорогая. Сэр Хьюго сказал, что ты получишь две тысячи фунтов в год и дом в Гэдсмере.

– То, что я получу, зависит от того, что я приму, – ответила Гвендолин. – Вы с дядей не должны пытаться навязать мне свое мнение. Ради твоего счастья я сделаю все, что смогу, но только не лезьте в мои отношения с мужем. Тебе достаточно восьмисот фунтов в год?

– Более чем достаточно, дорогая. Совершенно необязательно давать так много. – Миссис Дэвилоу помолчала и спросила: – Тебе известно, кому предназначены поместья и остальные деньги?

– Да, – ответила Гвендолин и взмахнула рукой, показывая, что не желает говорить на эту тему. – Мне известно все. Решение абсолютно правильное; больше об этом не упоминай.

Матушка молча отвела взгляд, погруженная в размышления. Какое отчаяние, должно быть, пережила дочь и сколько страданий ей предстоит вынести в одиночестве молчания! Гвендолин наблюдая за матерью и слегка сожалея о собственной категоричности, попросила:

– Сядь возле меня, мама, и не страдай так безутешно.

Миссис Дэвилоу послушалась, напрасно пытаясь скрыть подступавшие слезы. Гвендолин доверчиво склонилась к ней:

– Я собираюсь стать очень умной. Да, правда. И доброй. Такой доброй, милая старенькая мама, что ты меня не узнаешь. Только не плачь.

Гвендолин уже решилась спросить Деронду, следует ли принять деньги мужа и можно ли ограничиться суммой, необходимой для поддержки матери. Ради высокого мнения Деронды бедняжка была готова сделать все, что угодно.

Сэр Хьюго с дружеской настойчивостью предложил, чтобы мать и дочь отправились вместе с ним на Парк-лейн и провели там время до окончания траура. Заверив, что летом город – самое тихое место, он предложил сразу забрать из дома на Гросвенор-сквер все принадлежавшие Гвендолин вещи. Ни одно предложение не могло устроить ее больше, чем приглашение остановиться на Парк-лейн. Она понимала, что там будет проще встретиться с Дерондой, – оставалось лишь придумать, как передать ему письмо с просьбой прийти к ней. Поняв, что миссис Грандкорт знакома с завещанием, по дороге в Англию сэр Хьюго отважился завести речь о ее будущей жизни, время от времени, словно между прочим, упоминая об относительно благоприятных перспективах и вообще всячески стараясь представить положение вдовы в благопристойном, но в то же время жизнерадостном свете. Ему казалось, что, узнав о несправедливом распоряжении покойного супруга, вдова должна держаться с терпеливым достоинством: чтобы окружающие не подумали, будто она выглядит печальной потому, что муж оставил ее в бедности. Благодаря неожиданному избавлению его поместий, равно как и сочувствию Гвендолин, баронет держался с ней по-отцовски, называл ее «моя дорогая», а обсуждая с мистером Гаскойном преимущества и недостатки Гэдсмера, говорил о том, что «мы» можем сделать для блага поместья. Бледная Гвендолин сидела в молчании, в то время как сэр Хьюго, поворачиваясь то к миссис Дэвилоу, то к мистеру Гаскойну, без устали рассуждал о том, что, возможно, миссис Грандкорт предпочтет сдавать дом вместо того, чтобы жить там самой. В таком случае он считал разумным предложить долгосрочную аренду кому-нибудь из угольных промышленников. Сэр Хьюго представлял поместье достаточно хорошо, чтобы понимать, что оно вполне удобно и уютно – особенно для человека, занятого разработкой угольных карьеров.

– Лично мне черная пыль не помешала бы, – заявил он добродушно. – Нет ничего более естественного и здорового. А тому, у кого рядом бизнес, Гэдсмер вообще покажется раем. В написанной Скроггом истории графства дом выглядит чудесно: с маленькой башенкой и прекрасным озером. Это лучшая гравюра в книге.

– Полагаю, это место более респектабельное, чем Оффендин? – уточнил мистер Гаскойн.

– Намного, – решительно ответил баронет. – Я был там вместе со своим бедным братом больше четверти века назад, но отлично все помню. Комнаты, возможно, примерно такие же, однако угодья совершенно иного порядка.

– Наш бедный Оффендин пустует, – заметила миссис Дэвилоу. – Мистер Хейнс отказался от аренды. Надо было принять щедрое предложение лорда Брэкеншо и целый год жить там бесплатно: по крайней мере, я содержала бы дом в тепле и порядке.

– Надеюсь, взамен вы получили нечто столь же уютное, – отозвался сэр Хьюго.

– Даже слишком уютное, – ответил мистер Гаскойн, улыбнувшись свояченице. – Неплохо устроились.

Как только матушка заговорила о пустующем Оффендине, Гвендолин повернулась и посмотрела на нее изменившимся взглядом. Перед мысленным взором встали знакомые пейзажи: серые склоны холмов; усеянные разноцветными точками коров и овец зеленые пастбища; тенистые леса с колеями дорог, где, словно приглашая усталого путника отдохнуть, на обочине лежит заботливо очищенный от коры ствол; аккуратно подстриженные изгороди по пути из Пенникота в Оффендин; аллея, по которой она подъезжала к дому, после чего дверь распахивалась и навстречу выходила мама или одна из надоедливых сестер. Тишина дома, прежде казавшаяся скукой, от которой хотелось убежать как можно дальше, теперь явилась в образе спокойного убежища – обители, где можно почувствовать дыхание утра, услышать безмятежное пение птиц; приюта, куда можно вернуться после долгого сатанинского маскарада, заманившего пьянящей круговертью масок и закончившегося диким страхом: как бы не превратиться в один из тех злых духов, что скинули человеческое обличье и теперь шипели вокруг подобно ядовитым змеям.

Таким Оффендин предстал в воображении Гвендолин, став источником глубоких размышлений, но она не проявила интереса к разговору между сэром Хьюго и пастором, которые во время долгого путешествия из Генуи в Лондон испытывали настоятельную потребность в жизнерадостном общении.

«Готов поделиться с вами…» – такими словами баронет начинал повествование о подробностях личного свойства; мистер Гаскойн в ответ делился с баронетом беспокойством о сыновьях и нелегкой задаче их жизненного устройства. Сэр Хьюго живо заинтересовался поместьем и пришел к приятному выводу, что необходимо усилить свое влияние в округе, для чего немедленно сообщил о решении еще до конца осени на пару месяцев перевезти туда все семейство. Мистер Гаскойн сердечно одобрил похвальное намерение. В целом путешествие закончилось глубокой взаимной симпатией спутников.