Данте
Шрифт:
— Огонь! Огонь! Разве вы не видите? Там пламя… дым!
Пьетро поспешил к окну:
— О, это дворец Пацци! Его подожгла наша компания. Скорее, не к лицу нам отставать от них!
Кто-то пробурчал:
— Конечно, мы подожжем и дом Данте Алигьери! Он будет пылать, словно в аду!
Предложение встретило поддержку. Джемме казалось, что у нее вот-вот остановится сердце. Но тут вмешался Бордини:
— Нет, у меня другое предложение, гораздо лучше! У богачей Кавальканти есть чем поживиться, а потом мы устроим им такое пожарище, что во Флоренции целую неделю можно будет обойтись без факелов!
Хохочущая и орущая банда мгновенно улетучилась, словно унесенная ветром, оставив после себя в комнате дикий беспорядок. Через открытое окно в комнату проникал запах пожарища.
Данте взглянул на свою жену:
— Видишь, Джемма, какой мир принес нам этот французский принц! Вот что происходит в нашем городе, когда преемник престола протянул к нам свои руки!
Она в изнеможении опустилась на стул, простонав:
— Это было только начало. Бог знает, что нам еще предстоит! Несчастье так велико, так безмерно! Господи, неужели ты оставил нас?!
СВАДЕБНЫЙ ПОСРЕДНИК
Сделав в городе покупки по заказу матери, Лючия, дочь сера Камбио, возвращалась в родительский дом, возбужденная и одновременно встревоженная одолевавшим ее внутренним разладом. Еще несколько недель назад ее беспокоила судьба отца. Затем неожиданный приход французского принца и победа партии черных избавили ее от всех забот и уступили место счастливому чувству освобождения. Однако теперь бедная девушка снова ощутила тяжелую душевную подавленность.
Донна Джудитта, которая в последнее время, как заметили вездесущие соседки, держалась словно пава, сразу же заметила смятение в душе дочери и спросила тоном человека, готового перевалить на другого вину, которую он сам в действительности не считает виной:
— Что с тобой творится, Лючия? Что ни день, приходится ломать голову над твоим поведением! Что же, скажи на милость, опять приключилось?
Обескураженная таким непривычным тоном, девушка ответила:
— Ничего, ничего, милая матушка! Возможно, я слишком быстро бежала!
— Пусть так, и поэтому ты попеременно то краснеешь, то бледнеешь, и глаза твои сверкают, словно сам дьявол во плоти схватил тебя за горло!
Лючия внезапно утратила самообладание, которое с таким трудом сохраняла. Ее перевозбужденные нервы не вынесли этой душевной пытки, она в изнеможении опустилась на стул и залилась слезами.
Испуганная мать поняла, что допустила ошибку. С легким вздохом, относящимся к дочери и к ней самой, она нежно погладила волосы Лючии и сказала совсем другим, благожелательным голосом:
— Девочка моя, ведь я не сказала тебе ни одного дурного слова. Выпей глоток вина, оно пойдет тебе на пользу.
Безразличная молодая девушка покорно сделала глоток крепкого красного вина, которое сразу же улучшило ее состояние. Глаза ее приобрели привычное умиротворенное, хотя и несколько мечтательное выражение, дыхание выровнялось, а дрожавшие перед этим руки спокойно лежали на коленях.
Поскольку мать обошлась с ней так ласково, Лючия сочла себя обязанной объяснить ей причину своего волнения:
— Не обижайтесь на меня, матушка, что я напугала вас, но перед этим мне рассказали, что с моей подругой Джованной Спини произошло нечто ужасное… по вине приближенных Корсо Донати… нет, я не могу говорить дальше, вы и сами догадаетесь!
Лючия умолкла, вновь испытав потрясение до глубины души. Ее мать поняла, что подобное известие способно взбудоражить ее невинную дочь. Да и как пятнадцатилетней девушке осмыслить жестокость, с которой теперь, когда узы закона и порядка оказались расшатанными, люди обращались друг с другом!
— А хуже всего, дорогая матушка, что станут говорить: видите, что за люди эти черные!
— Но, дитя мое, людей, составляющих окружение Корсо Донати, нельзя называть нашими друзьями — за деньги они готовы продаться и нашим врагам!
— Подумайте, матушка, вы же сами говорили: мы, черные, купили их, значит, их преступления на нашей совести. Брата Джованны они избили как шелудивую собаку, и еще многие другие были убиты и ранены!
— Неужели ты веришь, наивное дитя, что белые поступили бы с нами иначе, если бы они оказались на нашем месте? Позволь мне рассказать тебе, как это было несколько лет назад…
Лючия едва воспринимала слова, сказанные в защиту черных, она никак не могла осознать пережитые впечатления.
— Как все пылало ночью! Из своей спальни я видела языки огня. Все небо выглядело красным — словно кровь.
— Лучше бы ты спала, чем выглядывать в окно! Радуйся, что никому не пришло в голову запалить наш дом!
— Но ведь это несправедливо, что у бедных людей поджигают дома! Что они нам сделали, наши сограждане!
Прекрасные глаза гордой купеческой жены загорелись огнем.
— Ты защищаешь их, этих негодяев? Те самые люди, которых ты называешь бедными, возмутительным образом осуществляли правление Флоренцией.
— Ну, матушка, — осмелилась возразить Лючия, — мессер Франческо Адимари, которому тоже подожгли дом, всегда очень хорошо относился к нам, хотя принадлежал к белым!
— Ты лучше спроси отца! Именно Франческо Адимари был одним из тех, кто тогда, когда отец был арестован, окрестил его «черным негодяем».
Лючия недоверчиво покачала головой: