Чтение онлайн

— Но ты не лег в постель, — сказала она. И, когда он вытаращил на нее удивленные глаза, добавила: — Да я просто шучу.

Он нахмурился.

— Кто здесь врач?

— Я. — Она уселась ему на колени, с печалью заметив, какие они костлявые, но тепло и его близость были приятны. Она обвила руками его шею. Он не рассердился. Она улыбнулась.

— Я думаю, мы можем считать, что ты выздоровел.

— Насколько это вообще возможно в этой отвратительной стране.

— Это Италия, — сказала она. Она пригладила его растрепанную бороду. — Плохая была зима. Но она прошла. Теперь у нас мир, и погода стала теплее. Может быть, будет достаточно тепло даже для тебя.

— Для меня здесь не бывает достаточно тепло.

Он явно был в дурном настроении. Она напомнила себе, как волновалась, когда он целую неделю был так болен, что даже не мог быть язвительным, как обычно; так болен, что мог только лежать и позволять ухаживать за собой. Недавно утром, когда жар спал, он прикрикнул на нее, она чуть не завопила от радости, поняв по этому признаку, что он пошел на поправку.

С тех пор он постоянно ворчал, испытывая ее терпение.

— Жаль, что я не твоя мать, — сказала она, — а то я задала бы тебе хорошую порку.

Он надулся.

— Ты долго жалел себя, — продолжала она. — Может быть, пора заняться чем-нибудь другим?

Поднимаясь, он поставил ее на ноги, что с его стороны было большой любезностью. Он мог бы просто столкнуть ее с колен.

— Если я тебе надоел, почему ты не оставишь меня в покое?

— По привычке, — сказала она. Она села на кровать, поджав ноги. — Ее величество хочет выдать меня замуж. Разрешить ей?

— И кто же захотел взять тебя замуж?

Он не имел в виду ничего обидного. Она это прекрасно знала. Но она устала. Она нянчилась с ним всю зиму и не услышала ни слова благодарности.

— Ты удивишься, — сказала она, растягивая слова. — Герцога Генриха изгнали, но есть еще герцог Карл. И маркграф Хедбальд. И господин Шенберг, и еще…

— Ну так выходи, — буркнул он. — Выходи за них за всех.

— Я не могу. Я же не мусульманка.

Он злобно блеснул глазами. Она ответила ему таким же злым взглядом.

— Ты и в самом деле невыносим, — сказала она. — Может быть, тебе лучше отправиться в постель и полечить свое дурное настроение?

Покаяние — не мусульманская добродетель. Он раздевался со свирепым видом, яростно стаскивая одежду. Он был худ до ужаса.

Наконец он улегся, предоставив ей укрывать его одеялами и медвежьей шкурой, которую подарил Оттон, когда родилась София. Аспасия сбросила платье и скользнула в постель. Теперь она все уладит: уговорит его, успокоит, развеселит. Она умеет обмануть. Она обманывала всех годами, и ни одна сплетня о них даже не родилась.

Она сама не знала, насколько устала. Только теперь она почувствовала, что ее силы и терпение на пределе. Она вытянулась в постели, мысленно уговаривая себя успокоиться.

Когда речь шла о женских капризах и настроениях, он не был строгим последователем ислама. Ведь он мог отвернуться от нее, выгнать из своей постели, что казалось вполне обязательным при его нетерпеливом характере, но он был с нею всегда добр.

Она положила голову ему на грудь. Немного погодя и он обнял ее.

— Ты опять вспоминал о Кордове, — сказала она.

Он ничего не ответил. Она знала — он тосковал по Кордове; годы не стерли память о родине, где он был молод и счастлив. Он тосковал о безвозвратно уходящем времени, жалуясь на судьбу, забросившую его в этот дикий холодный край. Она чувствовала безысходную тоску в его дыхании, в отчаянии, с каким он обнимал ее как единственную ценность, обретенную им на чужбине.

— Когда-нибудь ты вернешься, — сказала она.

— Когда-нибудь я стану слишком стар для такого путешествия.

— Сорок пять еще не старость.

— Мне было тридцать пять, когда я покинул Кордову. Сколько же мне будет, когда мне разрешат вернуться?

Ее сердце сжалось при этих словах. Она тоже утратила родину, но память о ней была омрачена таким горем и таким одиночеством, что здешние края стали для нее родными. А для него нет. И она не могла этого изменить. Дом его был в Кордове, где всегда светило солнце, где говорили по-арабски, где крик муэдзина несся в горячем сухом воздухе. Где она никогда не бывала.

— Я был молод, — сказал он, — а теперь молодость прошла.

— Ты не был мальчиком, когда я познакомилась с тобой. Отчасти поэтому я и полюбила тебя.

Он покачал головой.

— Даже средний возраст уже ускользает от меня. Мои старые кости болят. Каждый день появляются новые седые волосы.

— Просто ты был болен. К лету все будет в порядке.

— И мои волосы снова станут черными?

Она взглянула на него. На голове она увидела ровно шесть седых волос и с дюжину в бороде. Она сказала ему об этом.

— Может быть, их повыдергать? — спросила она.

Он нахмурился. Но свирепых взглядов не метал.

— Женщина, неужели у тебя нет ко мне ни капли уважения?

— И не припомню, чтобы когда-нибудь было!

— И никогда ты этому не научишься. — Он закрыл глаза. — Что же я такое совершил, чтобы заслужить тебя?

— Множество грехов, — ответила она. И снова опустила голову ему на грудь. Не слишком ли он горячий?

Нет, это просто из-за одеял и медвежьей шкуры; к тому же вспыльчивое настроение. Он гладил ее волосы. Вопреки всему, он постепенно успокаивался. Наверное, он тоже устал. Последний раз, когда он докричался до приступа кашля, она решила целую неделю не приходить к нему, но побоялась, что он сам не сумеет о себе позаботиться. Она ограничилась тем, что два дня с ним не разговаривала. Потом он сказал, что это молчание и позволило ему, наконец, отдохнуть.