Чтение онлайн

– Война Ками?

Он кивнул, заправив светлую прядь за ухо, чтобы лучше меня видеть.

– Императоры боялись, что Ками-самураи попытаются свергнуть их. Потому развязывались сражения, устраивались нападения и даже отдавались приказы о самоубийстве.

Я изумленно взглянула на него.

– Императоры приказывали самураям убить самих себя?

– Харакири, - сказал Джун. – Ты ведь об этом слышала? Императоры могли скрыть истинную причину, заявив, что у них не было чести. Но семьи самураев поняли это. И вдруг дети-Ками перестали рождаться. Странно, да?

– Они скрывали способности, чтобы выжить.

– Некоторые родители пытались свести детей так, чтобы сила Ками в крови сошла на нет. Другие хотели сохранить силу, но им пришлось прогнать детей, чтобы их талант не заметили. Чернила просыпались не в каждом, сложно было понять, кто станет Ками, а кто – нет. Потому чаще всего Ками и не знали, как управлять своими силами. Их никто не учил. Многие семьи и не помнят, что были с этим связаны.

– Но людей в Японии много, - сказала я, - и если чернила так далеко пошли, Ками должно быть множество.

Джун покачал головой, откручивая крышку с банки с красной краской. В комнате запахло акрилом.

– Это похоже на рецессивный ген, понимаешь? Он проявляется в императорской семье и наследниках семей самураев, ведь там шанс выше всего. Но стоит смешать элитные кланы и обычных людей, и чернила начинают пропадать. Они становятся людьми, а не Ками.

Такое он сказал Томохиро той ночью. Чтобы он не думал как человек.

– Откуда ты все это знаешь?

Джун скривился.

– Я из той семьи, что хотела сохранить родословную Ками. Когда я показал силу, меня начали учить.

– Значит, причина, по которой ты с Томохиро сильнее, чем, скажем, Икеда, в том, что вы из семей самураев? – спросила я. Сравнение прозвучало неубедительно, но я не смогла не упомянуть Икеду.

Джун усмехнулся.

– Или из императорской, - сказал он. И капнул красной краской в стакан воды. Там потянулись красные завитки, и вода становилась алой.

– Что ты делаешь? – спросила я. Он не ответил, но схватил синюю краску и добавил ее в стакан. Затем взял желтую и зеленую краску и тоже добавил в воду. Они кружились там, становясь отвратительным коричневым. – Не знаю, что ты задумал, но за такое тебе поставили бы двойку. Это ужасно.

Он закрыл крышечку на последней баночке и протянул стакан мне.

– Выпей.

Я уставилась на него.

– С ума сошел? – может, так и было.

– Пей, - сказал он, раскачивая стакан в стороны.

Фу.

– Нет уж. Ты хоть знаешь, как мне будет плохо? Поверь, приятного в этом мало.

– Точно, - сказал он, опустил стакан и откинулся на спинку стула, скрестив руки.

– Я не понимаю.

– Если ты это выпьешь, тебе будет плохо, - отозвался он. – Тебя возненавидит твой желудок.

– Да. Все мы что-то узнали сегодня. И…?

– Хорошо, - он покрутил браслет с шипами на запястье. – Предположим, что ты его выпила. Тебе плохо, но после этого ты ведь снова будешь в порядке?

– Не знаю. Я не отравлюсь?

Он рассмеялся.

– Нет.

– Тогда я буду в порядке.

Он отодвинул в сторону стакан с грязной водой и схватил лист бумаги. Достав ручку, он принялся рисовать. Я попыталась заглянуть со своего места.

– Это не… будет нас атаковать?

Джун посмотрела на меня, хмурясь.

– Коваи ка? – спросил он. – Боишься? Неужели у Юу настолько плохо с контролем?

Черт. Даже не пытаясь, я снова выдала ему информацию о Томо.

– Он умеет управлять, - соврала я. – Но о тебе я не знаю. Те змеи, что напали на якудза, были страшными.

Он улыбнулся.

– Но они тебя не тронули, - и он был прав.

Он рисовал, и я заглядывала через его левую руку, которой он пытался прикрыться. Его линии были грубее, чем у Томохиро. Томо рисовал медленнее, линии получались плавными. Джун же делал это резкими и уверенными движениями.

Он рисовал стакан воды, он даже не успел закончить, а вода уже раскачивалась, с каждым штрихом капельки стекались по стенке стакана.

Когда он закончил, то поднял бумагу и коснулся поверхности ладонью. Изображение казалось размытым, мне стал не по себе, я отвела взгляд. Я чувствовала себя так же, когда смотрела, как рисует Томо. Было что-то особое в том миге, когда рисунок переставал быть просто рисунком, а становился чем-то большим. Чем-то живым.