Чтение онлайн

— Ой, что я учудила! Свой анализ, оказывается, в мужской туалет поставила!

И с банкой унеслась — уже понятно, куда.

Н-да-а-с... — думал я, умывая руки, над той же раковиной, где первым делом увидел ее. — Уж что «учудила» — это вы, мадам, сказали более чем точно... Да вот только даже это определение не оправдывало всех логических проколов только что происшедшей ситуации, похожей на не страшный, но до смешного нелепый сон. Уж вы сами, полагаю, поняли, где оные «чудеса логики» еще имелись...

И тем не менее все это был не сон. Это была реальная поликлиника. Даже адрес, если хотите, могу сказать.

И ела женщина плод, и он пришелся по вкусу, и угостила мужа своего.

Но это оказался змиев обман. Адам и жена его не получили запредельное знание, а потеряли первородный рай, сделались смертными и подверженными болезням и старости.

Не послушавшись воли Господа, они пали, съев пресловутое яблоко. Это было падение. Моральное и — физическое тоже: потому что теперь человек вынужден был обрабатывать землю в поте лица своего, а женщина — рожать детей в муках.

Но имя дали ей — Ева, то есть — мать всех живущих.

Однажды поздно вечером я ехал на эскалаторе в переходе метро. Эскалатор был маленький — так, перешеек на большом подземном катакомбном пути, в каменной наклонной обширной трубе, побеленной мелом.

Сзади кто-то сопел, и остро тянуло запахом перегорающего яблочного сидра.

Я невольно обернулся. Через полторы ступеньки сверху стоял дородный отекший муж. С ним что-то творилось не то — это я ощутил сразу.

Он булькнул, покачнулся, и слава Богу, что меня не подвела интуиция, — я успел отпрыгнуть в сторону за секунду до того, как он рухнул срубленной колодой. Не сработай она — мы стопудово кувыркнулись бы оба вместе, а учитывая то, что внизу простиралась пустая крутая горка ступенек, мужчина был сам по себе далеко не худощав, плюс — его явно бессознательное состояние, в котором все одушевленные предметы, как известно, тяжелеют еще «в квадрате», да плюс неизбежное ускорение по закону физики на наклонной плоскости... В общем, даже думать не хочется.

Я отскочил, а падший муж просвистел мимо и затем мягковато прогремел по пластиковым ступенькам. Редкие люди далеко внизу и вверху стремительно обернулись, на миг застыв. Но у подножия горы эскалатора дежурил ответственный и быстро принимающий решения дедушка. Едва осознав, что случилось, он тотчас нажал на кнопку отключения.

Все остановилось.

Мы смотрели туда, где вверх ногами, ничком, мешком лежал упавший, пахнущий плодами, вернее, крепким продуктом перегонки оных.

К нему подбежали двое или трое. Подняли и все-таки перевели в вертикальное положение. Кажется, он, слава Богу, не особо пострадал — возможно, пошли на пользу вкупе его рыхлость, в роли «подушечного» амортизатора, и — бессознательное состояние; как вроде в математике, когда два минуса дают один плюс. Впрочем, может, он и был контужен, уж не знаю — в таком-то положении, как пить дать, мог не сознавать еще даже сам степень сего.

Его, слегка заплетающегося ногами и гукающего, отвели от «лестницы-чудесницы» в сторону. Я к тому времени тоже сошел вниз. Дедушка, оперативно отключивший эскалатор, стал цветком. Ну, то бишь был уже не за будкой, а — перед ней, временно покинутой. Он стоял, внимательно глядя вслед, чуть пригнувшись и опустив руки на колени.

Да, кажется, все более-менее обошлось.

Я не очень успел уловить момент, когда человек на лавке напротив и далеко левее ухватился за сердце, а также — когда стало окончательно ясно, что ему надо помочь.

Я ехал себе в вагоне и думал о своем и особо ни на кого не смотрел. А когда покосился туда — вперед и влево, — то вдруг понял все. Мужчина держал на сердце руку, не отнимая, словно прилипшую, сведенную. Он сам странно застыл, и лицо смотрелось странным: среднее между задремавшим и — перекошенным от боли.

На него смотрели многие. И — с каждой минутой все больше. Ибо не могли уже отвести глаз, один раз глянув на позу человека и — его лицо, расплывающееся мутным пятном.

Поезд мчал под землей, по длинному перегону, и никак не останавливался.

Весь вагон глядел с двух сторон на этого пассажира, сведенного дугой, инстинктивно не отрывающего руку от сердца.

И все понимали: нужно что-то делать, — но еще не осознавали, с чего начать и — главное — кому начать первому?

И тогда я встретился почти случайно глазами с сидящей неподалеку бабушкой, которая тоже уже давно смотрела туда же, куда и все. И в ответ на мой пронзающий взгляд она сказала — как бы мне, но по сути и всем:

— Ему плохо с сердцем! Очень плохо!

— Свяжусь с машинистом? — предложил я.

Бабушка кивнула. Я тотчас кинулся к кнопке. Вагон оживился — мы подали пример, а только и требовалось хоть какого-нибудь «кристаллика» в уже явно «перенасыщенный раствор»…

— Подождите, у меня есть валидол! — крикнул кто-то.

Моя попытка «позвонить» машинисту сорвалась, валидол тут, пожалуй, и впрямь был важнее и нужнее. Я подбежал к достающему огромную таблетку, взял ее и направился к застывшему. Труднее была задача — вывести его из уже почти обморочного состояния. На меня взирали, словно болеющие зрители на игру и боль ушибов... Кто-то суфлировал мне, что, мол, просто кладите ему в рот.

Ах, сорвалось — губы мужчины ничего толком не могли удержать, маленький белый мячик валидола прыгнул на пол вагона.

Я не знал, что делать дальше, но мне уже кричали с двух сторон сзади: типа поднимайте и — снова, тут уж неважно, главное — откачать! Я подобрал, слегка обтер таблетку и все-таки вложил ее в мужчину, возможно, находящегося уже на краю кромешной бездны падения в кому.

Поезд мчал. Все смотрели на нас, и взгляды я чувствовал спиной. Кто-то встал еще рядом — большой, нависший, черноволосый. Мы теперь двое глядели на невольного «пациента». Последнему становилось лучше, мы все сделали правильно. Валидол подействовал. Стоящий рядом со мной наклонился и попытался привести сердечного в чувство разговором.

От него удалось добиться, что следующая станция — по-любому его, и у всего вагона тоже стало отлегать от сердца. Человек явно был спасен. Он уже даже мог говорить. Затекшая рука медленно, но верно наконец отвелась от груди и мягко упала на воздух.

Мы вдвоем, я и тот темноволосый верзила, напоминающий цыгана, подняли его под мягкие руки и подвели к открывающейся двери. Мы шли по вестибюлю станции. Я спросил, не нужно ли вызвать скорую через мобильник. Но нет, нет, наш ведомый приходил в себя. Он уже порозовел, хотя ноги оставались тяжелыми, ступали осторожно, словно вдумчиво.