Чтение онлайн

Шутливая песенка действительно помогала ждать. Ждать окончания дождей за океаном и — открытия золотого сезона.

Наступление там золотого уже чувствуется: в Петербурге сыплет снег, и в Москве летает снег. Завывает Борей, хрустит ледок на лужах, хрустят опавшие листья. Просыпаюсь в рассчитанное спокойное время: в четыре утра.

За окном темно. Благодаря утренней чашке чая с булкой мир, слава Богу, окончательно обретает реальность. Надеваю джинсы, гриндерсы, пальто и шляпу. Внизу с минуты на минуту должно подъехать такси.

Огни во тьме. Спускаюсь, машу рукой своим, желающим мне счастливого пути, отдыха и экскурсий. Свежо. Вьюга притихла, ветра почти нет. Мы трогаемся. Молчаливый водитель.

Мексика... В этом слове есть что-то присвистывающее: разбойно и в то же время — невинно-птичье; есть суффикс, невольно задающий вроде бы не очень серьезное, немного сюсюкающее звучание. Имеется и нечто мекающее, как горная коза. А в целом имя этой страны напоминает имя женщины.

До аэропорта доезжаем легко, размеренно, понятное дело, без пробок. Еще нет пяти утра, и я спешиваюсь и направляюсь в огромную светящуюся шкатулку, волоча за собой чемодан на колесиках.

Снова вокруг — нечто между полусном и реальностью, пока стоим в очереди на регистрацию багажа. А потом — светает.

Светает, светает... И я нахожу свое место в салоне, где колобродит народ. Да, большого чемодана и то теперь не хватит одного — ведь и пальто, и шляпа, а к концу полета — и гриндерсы, и джемпер — все уйдет туда. Надолго и всерьез. До возвращения.

Я развалился в кресле. Рядом со мной место пустует, и я был бы рад, если бы оно так и пропустовало, а я летел бы один со своими мыслями, свободный полностью.

Но нет, следом за девчоночкой в синей форме пробирается мужчина и отыскивает свое место — то, что рядом со мной. Здороваемся. Попутчик располагается, кладет в карман-сетку впереди неопределенный бесформенный предмет. Откинулся, и кресло скрипнуло.

Он починает разговор, и вскоре становится ясно, что беседовать придется до самой Мексики.

Уже представились друг другу по имени, и я ответил на его вопрос, что лечу на пару недель. А вы? А я — на три недели. Да, на три. А ты — отдыхать? Натурально, и страну посмотреть. Понятно. Я сейчас тоже отдыхать. Сейчас? Да, потому что раньше туда же летал и работать. Вот.

Парень в синей форме деловито почти бежит, проверяет заслонки, задвижки, переборки и багажные крышки. Уже практически совсем рассвело, я смотрю в окно, то бишь в иллюминатор. По белой наледи бежит уборочная машина, орудуя скребком.

Попутчик спрашивает, конечно, где я работаю. А он — в торговой фирме. И жена тоже. И дочь есть — студентка пока. Первый раз, значит, в Мексику? Да, в первый. А я, стало быть, — в третий...

Не курить, пристегнуть ремни. Мы уже пристегнуты. А поскольку мой попутчик — вот повезло-то нам друг на друга! — такого же роста и комплекции, как грешный аз, то подлокотник между нами придется поднять при первой возможности.

Поехали. Скоро взлетаем. Мой попутчик спрашивает, сколько мне лет, и сообщает, что ему всего лишь тридцать семь. Я не подаю вида, но еще раз искоса невольно смотрю на него. Он сообщает, что насчет тридцати семи — пошутил. Я спокойно отвечаю, что сам заподозрил шутку. Взаправду — пятьдесят один, но ведь выгляжу хорошо, нормально? — интересуется он. Я, ясно-понятно, соглашаюсь. А он признается мне, доверительно и озабоченно, что боится взлета. Нет, не самого рейса, а именно — двух его моментов. Турбины разгоняются, мой попутчик осеняет себя крестным знамением.

Мы взлетаем. Свет плавно гаснет. Юноша и девушка в синем сидят напротив всех нас, там, впереди, без всяких ремней, и непринужденно смотрят.

Взлетаем. Мой сосед снова крестится. Потом еще раз-другой.

Взлетаем. Снова взлетаем. По диагонали. И опять пока взлетаем.

Час, полет нормальный. За окнами светло и снежно. Чуть слышно отрывисто свистит.

— А в Штатах ты уже был?

Отвечаю, что нет. А он — он уже ездил, конечно, — на Майами вот...

Да, ну вот, отмечаю я про себя, те же Соединенные Штаты. В комментариях не нуждаются. Как бы кто к ним ни относился, однако каждый с ходу перечислит десятки понятий и имен, современных и исторических, связанных с этой империей. А страна южнее нее? Ведь занимает немалую территорию. Но если спросить про Мексику? Или, там, про Канаду, которая размером-то уже почти со Штаты и так же тесно соседствует с ними с противоположной стороны? Ну, конечно, все знают: родина хоккея... А дальше? Я, к примеру, назову своего любимого автора Стивена Ликока, канадца по национальности. Но еще? Если разобраться — в Канаде климат почти как в России, и даже местами суровее, там живут миллионы людей, там крупные города, а мало кто навскидку назовет столицу Канады, хотя уж главный город Штатов знают опять-таки все, и что там стоит мега-статуя с подъятым факелом — тоже. И миллионы же людей населяют Мексику цельным этносом, а столица ее крупнее по размерам и Нью-Йорка, и даже любимой нашей Москвы! И тем не менее спроси о ней — брякнут, конечно, про легендарные, в хорошем или уж в дурном смысле, мексиканские сериалы... Да... Такой окажется первая ассоциация. Или еще…

Мой сосед тянется к своему свертку, достает сие нечто. Потянул, глотнул, оттянул обратно и снова аккуратно поставил в карман впереди. Я невольно смотрю углом глаза. Так, сверточек. Не привлекающий особого внимания.

Я, все поняв, спрашиваю, что там. Да, без обиняков.

А-а, текила. Хочешь?

Почему бы нет. Было бы странно, не спроси он теперь это или ответь я как-нибудь иначе. Прикладываюсь к потайной поллитре, спрятанной в продолговатом свертке-картонке.

Текила. А еще — энчилада. Ихнее блюдо. В свое время с девушкой попробовал его в Москве. И узнал, из чего, оказывается, загадочная энчи сделана — из куриных крылышек, препарированных и обработанных особым образом. В книгах читал, что энчилада для непривычного человека кажется огнем в твердом виде. Потому морально готовился, однако то, что мы съели в том ресторане, ничуть не обожгло рот. Катя высказала версию: вероятно, это была энчилада, «адаптированная» для русских, — ее не делают столь острой, как положено для истинно мексиканской...

Два часа, полет нормальный. Гриндерсы давно в верхнем отсеке, а мы облегченно вложили ноги в шлепанцы. Как дома. Уже можно отстегнуть ремни, и синий пацан в фуражке деловито гуляет по длинной дороге прохода.

Мы оба отпили уже несколько глотков текилы. И наблюдаем нечто: как миновала давно вроде бы ночь и летели сквозь день, когда вдруг — снова вернулись в темноту. Вторглись в нее — медленно и неумолимо, будто в затмение. Мы нагнали улетающую ночь, и она накрыла нас. И мы уснули.

Три часа, полет нормальный. Я просыпаюсь. Мне нужно пойти прогуляться, но мой со-беседник и -бутыльник все еще спит, а рост и комплекция его почти под стать грешному азу — то бишь сдвинуть его практически невозможно, а кресло его тушей (равно как и моей) занято «с гаком». Я настойчиво трясу его за плечо, поскольку на брудершафт считай уже пили. Он пробуждается наполовину и, махнув рукой, дает мне добро спокойно лезть через его ноги. Я спокойно перелезаю и прогуливаюсь куда надо. Потом аналогичным образом возвращаюсь и перебираюсь обратно.