Чтение онлайн

Вы, наверное, задаетесь вопросом, не являюсь ли я в данный момент преследователем — или, что еще хуже, преступником. Нет, я не такой. (Хотя «хуже» — это субъективно.) Моя работа заключается в том, чтобы знать каждую деталь, каждую привычку, каждый страх, каждую страсть моей цели. В тот момент, когда я принимаю задание, я начинаю составлять подробную карточку на цель. Давно я понял, что эта информация жизненно важна для успешного выполнения задания. Знание того, как цель может отреагировать на ту или иную ситуацию, и готовность адаптироваться к этому, может буквально решить исход задания.

И для меня нет миссии важнее той, которую я собираюсь выполнить. 3 августа Саманта Грин отправилась в Пуэрто-Вальярта, Мексика, на девичник с пятью своими подругами детства. Вернулись только пять из шести женщин. Американскую школьную учительницу в последний раз видели, когда она одна выходила из бара в центре города, отправляя SMS с мобильного телефона. Она так и не вернулась в отель. И здесь вступаю в дело я.

Моя миссия — найти, вывезти и доставить Саманту Грин обратно в США.

Живой или мертвой.

4

СЭМ

Муха приземлилась на кончик моего носа. Я сосредоточилась на ощущении ее крошечных ножек, стучащих по моей потной коже, она всасывает выделения из моих пор. Вскоре она устала от меня и улетела, переселившись на ведро с моими фекалиями.

В углу комнаты висел один слабый вентилятор. Кто-то установил его на высоте двух с половиной метров под небольшим окном, которое было установлено в нескольких сантиметрах от бетонного потолка. Запыленные лопасти вентилятора не могли охладить помещение, а лишь разносили по комнате неприятный запах.

День за днем я сосредотачивалась на жужжащем белом шуме, заставляя себя входить в какое-то медитативное состояние, пытаясь успокоить парализующее беспокойство. Я знала каждый звук этого вентилятора, резкий визг, когда он поворачивался влево, и три последовательных стука, когда он медленно заикался, возвращаясь вправо.

Эта какофоническая баллада стала для меня странным образом успокаивающим фактором. До сих пор я задаюсь вопросом, не сошла бы я с ума без нее.

Мне дали тонкое синее домашнее платье, такое, какое можно найти на распродаже в Walmart. Оно было в дырках и на четыре размера больше. Никаких туфель или носков. Никакого бюстгальтера.

Без трусиков.

К тому моменту я пробыла в плену четырнадцать дней. Я знаю это, потому что с каждым восходом солнца я делала надрез на предплечье. За это время я видела, как более десятка других женщин заталкивали в подвал и вытаскивали из него, и каждая из них была в еще более худшем состоянии, чем предыдущая.

Но я всегда оставалась. Меня не трогали.

Я была единственной женщиной в подвале, которую не перевезли, не продали и не заменили. Я была единственной женщиной, которую не избивали и не насиловали. И я вообще не понимала, почему.

Повернувшись, я посмотрела на брюнетку-подростка, которую затащили сюда несколько часов назад и которая теперь сидела, сжавшись в комок, рядом с ведром в своей клетке. Я предположила, что ей пятнадцать или шестнадцать лет. Она лежала в лучах солнечного света, проникавшем через окно-воронку, единственном источнике света во всей комнате. Под прожектором, прикованная цепью к лодыжке, как и я.

Ее клетка находилась прямо напротив моей, третья в ряду стальных шкафчиков, которые были едва достаточной высоты, чтобы в них можно было стоять, и шириной около четырех футов. В клетках в комнате были и другие жертвы, но я никогда не видела их лиц.

Эти жертвы лежали неподвижно и молчали. Иногда ночью я слышала, как они шевелятся. Я представляла их скорее существами, чем людьми, бледно-серыми зомби, ползающими на четвереньках. Теперь я знаю, что охранники постоянно давали им наркотики, и они постепенно становились зависимыми от героина, чтобы сделать их более покорными и послушными своим похитителям. Мне до сих пор снятся кошмары о них. Брюнетка свернулась в позе эмбриона, плача, ее тело пробирала дрожь. Иногда она кричала, издавая длинный, леденящий душу вой, который на мгновение — всего на мгновение — заглушал оглушительный ритм музыки мариачи наверху.

Я внимательно наблюдала за ней, гадая, какова ее история. Ее длинные темно-каштановые волосы красивыми локонами ниспадали по спине — такие волосы были бы мечтой для большинства женщин. На ней было желтое летнее платье, немного коротковатое, такое, которое бунтарская тинейджерка могла бы надеть на семейный бранч во время отпуска, пытаясь привлечь внимание симпатичного молодого официанта. Может, она слишком далеко отклонилась от курорта?

Познакомилась с мужчиной и он ее уговорил на бесплатные напитки за барной стойкой?

Или она спотыкалась по дороге в отель, бездумно отправляя SMS своим друзьям, когда ее схватили на улице за секунду до того, как игла пронзила ее шею. Мы еще не разговаривали друг с другом. Я даже не был уверена, знает ли она, что я здесь. Или, кстати, говорит ли она по-английски. Я подумывала сказать что-нибудь, попытаться утешить ее, но что сказать?

Я знала, что ее история будет похожа на мою. Я знала, что в конце концов ее слезы высохнут. Страх и печаль сменятся решимостью выжить — или нет? Наступит ли момент в ее плену, когда она перестанет плакать и начнет искать в своей клетке что-нибудь, чтобы покончить с собой? Что-нибудь, чтобы остановить боль, страх, жизнь, которая больше не стоит того, чтобы жить?

В первые дни своего плена я боролась с обстоятельствами. Я была полна решимости сбежать, не сдаваться. Каждую секунду каждого дня я пыталась придумать, как это сделать. Я пообещала себе, что не потеряю себя. Что не потеряю силу, которую мне привила моя мать. Я говорила себе, что эти ублюдки пожалеют о том дне, когда похитили меня. До того дня, когда они заставили меня смотреть, как группой насилуют женщину.

За две недели моего плена это был единственный раз, когда я подумывала о самоубийстве. Но тогда что-то глубоко внутри меня проснулось.