Чтение онлайн

Я вспомнил, как в детстве сидел в Сахарной мечети у подножия минбара и слушал проповедь: «Когда чужие мужчина и женщина остаются наедине, с ними на самом деле присутствует еще и третий – шайтан…» Впрочем, даже этот хадис подводил к милости Божьей, ибо никогда чужие мужчина и женщина не бывают наедине – с ними всегда Бог… Голова моя кружилась, а из всех телесных пор лился пот. «Махтаб не скажет «нет». Это дело Божье. И мы поженимся потом. И все будет решено…» В памяти моей еще звучал голос дервиша: «Тогда, когда ты почувствуешь, что любишь Махтаб только ради нее самой… Тогда и соединись с ней! Тогда я сам обязательно дам тебе знать». И я воззвал в душе: «Дервиш! Дай же мне знать! Время пришло…» Однако я понимал, что в этот момент я не хотел Махтаб ради нее самой… Одним движением повернуть дверную ручку, и я с Махтаб. Одним движением повернуть дверную ручку. Одним движением повернуть дверную ручку. И я встал и повернул дверную ручку.

В ванной я плеснул себе воды на лицо, но прохладнее не стало. С ума сходил я от жары! Смотрел на себя в зеркале и ругал последними словами: «Кастрат, не мужчина, трус, слабак, раззява…»

Зажегся свет в холле. Это Махтаб вышла. На голову ее был накинут тот самый кремовый платок, который – она наверняка это знала – так мне нравился. А глаза ее были красными: ясно, что и она не спала. Она присела на канапе:

– Сколько шума от тебя! Спать не даешь…

Потом она рассмеялась, а потом глубоко вздохнула и сказала спокойно:

– Ты только эту ночь заснуть не мог, а у меня каждая ночь такая…

Я вышел из ванной весь мокрый, не вытершись. И не знал теперь, где присесть в холле. Кроме канапе, сидеть было не на чем. И я уже почти решил сесть на пол, когда она опять засмеялась:

– Никак ты боишься меня, Али?

Я высоко поднял голову, и она продолжала:

– Иди садись на канапе.

Подвинувшись, Махтаб забралась на канапе с ногами, прижав их к груди. И я присел с краю. Теперь я мог смотреть ей прямо в глаза. Раньше ни один из нас этого не выдерживал, и когда кто-то смотрел другому в глаза, тот их опускал. А теперь мы смотрели прямо друг на друга, она на меня своими глазами медового цвета. Пробила мне сердце и словно лила в него расплавленный металл. И я слышал, как мое сердце шипит и потрескивает от жара. И вот мы смотрели друг другу в глаза, и она приблизилась ко мне. Лицо ее приблизилось к моему. Кажется, она ожидала, что я тоже приближусь, и тогда… Но я отодвинулся. Она приблизилась ко мне сильнее… А я отодвинулся. Она приблизилась… Приблизила свое лицо и закрыла глаза. Может быть, она думала, что я стыжусь ее глаз, но… Она была беззащитной. Была одинокой. И никто меня не видел, даже глаза Махтаб… Она тяжело вздохнула, и я почувствовал ее теплое дыхание на лице. Запах жасмина сводил меня с ума… Тут речь шла не только о благочестии. Запах жасмина… Запах жасмина… И я ее… Я ее… Я ее не обнял.

У меня потекли слезы. Я почти зарыдал – так текли слезы… Махтаб открыла глаза. И покачала головой, и в ее глазах тоже задрожали слезы. Кажется, она плакала обо мне – от жалости ко мне. Да, обо мне она плакала. И севшим от волнения голосом спросила:

– Ты меня не любишь?

– Никто так, как я тебя люблю, никого не любил…

Она помедлила. Опять взглянула мне прямо в глаза своими медовыми глазами:

– Али мой! Я переживаю за тебя. Почему тебе приходится так мучиться? Что ж! Такая уж любовь мучительная… А если не любовь, то что это?

Я ничего не ответил. Она приблизилась ко мне, положила руку мне на волосы и сказала:

– Я с Шахин говорила о тебе…

– Шахин – кто это?

– Шахин Фахр аль-Таджар. Она в прошлом году вернулась в Иран и вышла замуж. Я говорила с Шахин… И она мне сказала, ведь она психолог… Почему ты отодвигаешься? Что я тебя – съем, что ли? Почему ты боишься меня? Я страдаю по тебе, Али… Если бы ты, как Карим – да помилует его Аллах, – был привязан к чему-то, кому-то другому, тогда я не переживала бы … Но я же знаю, что у тебя, кроме меня, никого нет… Так не отодвигайся, мальчик!

А я отодвигался. И ей уже было не достать меня. И она вроде бы рассердилась и повысила голос:

– Шахин сказала… Ты вообще знаешь, что такое внутреннее влечение? Что такое эго?

– Эго – это «я».

– Либидо?

– Страсть любовная.

– Табу?

– Запрет.

– Да чтоб ты сдох!

– Сумма мата! [91]

Вопрос: зачем ты всю эту ерунду пишешь? Чего добиваешься?

– Мата шахид! [92]

И теперь уже я повысил голос. И крикнул в лицо Махтаб ту фразу, которую мне прошептал на ухо дервиш Мустафа:

(!

(Смотри главу «11. Я».)

Было бы несправедливо с моей стороны не написать о том, что настал-таки день, когда дервиш дал мне знать о себе и сообщил, что время пришло. Это было тогда, когда я понял, что люблю Махтаб ради самой Махтаб.

Был поздний вечер. Думаю, это было в том самом шестьдесят седьмом году. Да-да, это был год ракетного обстрела. Вечером дервиш пришел ко мне в дом… Мертвый он был или живой? В этих штучках я не разбираюсь и не обращаю на них внимания. Словом, дервиш пришел ко мне и спросил: «Правда ли, что недавно ты стал понимать, насколько сильно ты любишь Махтаб?» Я ответил: «Да. Недавно я стал понимать – дожив до седых волос и согбенной спины» И дервиш сказал:!Я должен был дать тебе знать об этом… Завтра будем читать обручальную хутбу…»

И дервиш удалился. Я тут же позвонил Махтаб и рассказал ей об этом. Пожилая женщина пришла в восторг:

– Итак, наконец в весьма преклонном возрасте мы образумились. А теперь что, если я скажу «нет»?

– Я ждал полвека, – ответил я со смехом, – подожду еще столько же…

И мы договорились встретиться завтра, завтра утром.

И в эту ночь я увидел сон. Мне приснилось, будто что-то давит мне на грудь. Вообще-то и раньше я переживал это во сне и даже знал, что это означает. Тяжесть означала любовь к Махтаб. Однако в эту ночь грудь мою давило уж очень сильно, я попытался скинуть груз и не смог. Это была каменная плита. От ужаса я заскрипел зубами: меня придавили каменной плитой! Пальцы мои нащупали на ней бороздки, словно там был выбит какой-то текст. И я даже на ощупь прочел эти буквы: «Махтаб». Это было нечто вроде надгробного камня… Проснувшись, я отдал денежное пожертвование на молитву о Махтаб. Я понимал значение тяжести на груди, но не понимал значение камня…

Утром, как мы и договорились, я отправился в дом Марьям и Махтаб. Я знал, что и дервиш придет. (Смотри главу «1. Она».) «…до шестидесятисемилетнего. Отнимем от шестидесяти семи те двенадцать лет, которые уже исполнились мальчику, и получим срок более полувека. Более полувека в человеческой памяти хранился запах того мяса… Мясо барашка, поджаренного в собственном соку, особенное, мясо же человека – совсем другое и пахнет отвратительно, можно сказать, мучает обоняние. На мой взгляд, мясо женщин пахнет неприятнее мяса мужчин, потому что в теле женщины больше жира… Не знаю почему, но, когда я добрался до их дома, мне сразу вспомнилась та заготовка мяса. Перешагнув через порог, я вошел во двор…»

Теперь я понял и то, что значил камень на груди. «Могила твоя в сердце любящего…» [94]

Махтаб всю жизнь любила, всю жизнь была чиста, и вот погибла… Погибла мученической смертью… «Кого любишь, воздержись от того и умри как шахид!»

Восемь сорок пять, утро пятницы, 8 абана [95] . Я стою возле Сахарной мечети. На девять утра у меня назначена встреча с уважаемым Али Фаттахом в его доме. Я побродил вокруг и осмотрел бывшую улицу Хани-абад, теперь переименованную в улицу Тахти. Многое осталось по-прежнему, например Сахарная мечеть, крытый рынок. А вот поварня Исмаила исчезла, как нет и мясной лавки Мусы. Эти уважаемые господа наверняка уже умерли. В овраге построили библиотеку… Библиотеку и даже целый культурный комплекс на том месте, где стоял двухкомнатный дом свиданий Мухаммада-сводника и где были Фаттаховы хлев и загон для скота. На месте морозилки Хаджи Голи – небольшой сквер имени Тахти. В общем, как сказал бы Карим, «всю округу перелопатили». Кроме… кроме лавки Дарьяни! Она на том же месте, на углу. И мне даже стало смешно, когда я вошел в нее и сказал юноше за прилавком: