Эфемерность
Шрифт:
– Мама?!
Все происходящее вокруг разом теряет значение. Я открываю конверт с предвкушением ребенка, получившего подарок ко дню рождения, и одновременно переживаю небезосновательную тревогу по поводу содержимого письма. Ведь мама не только никогда не писала мне – ни разу сама не позвонила за все время, что я здесь.
– Давай я, – предлагает Лиля, заметив, что мне требуется помощь.
В конверте – три страницы текста. Я заглядываю поверх Лилиного плеча и вижу знакомые круглые буковки, от вида которых на глазах выступают слезы. Лиля сперва сама пробегает глазами по ровным строчкам, а уже потом зачитывает вслух:
– «Моя драгоценная дочурка! Как ты там поживаешь? Тепло ли одеваешься? Ты всегда была болезненным ребенком, так что я беспокоюсь, оставив тебя без присмотра. Береги свое здоровье! Если с тобой что-нибудь случится, твоя мама этого не перенесет…»
Пауза.
– «Махди оказался ужасным типом, моя дорогая, как и предрекала твоя всезнайка-тетка Оксана! И не в смысле, что лицом не удался, как раз-таки наоборот, он очень привлекательный мужчина. Но, кажется мне, что все привлекательные восточные мужчины…» Так, ладно, это мы опустим.
Вновь пауза. Лиля переворачивает страницу.
– «Мы разъехались. Он оставил меня в этом грязном Париже, а сам…» Нет, не то. Вот. «Тут я и вспомнила про мою любимую дочурку! И решила: почему бы ее не навестить? Так что ждите меня с Лилей двадцатого мая!»
Голос замолкает. Я жду продолжения, но его нет. Лиля откладывает письмо, тяжело вздыхает и откидывается на спинку дивана. Смотрит на меня сочувственно. Я тоже молчу и не знаю, что говорить. Лиля тянет меня за руку, а после обнимает, когда я приникаю ухом к ее груди. Ее сердце бьется ровно и спокойно, действует успокаивающе.
– Ну, по крайней мере, нам будет чем ее накормить. Да и спальное место имеется, – рассуждает Лиля, поглаживая мои волосы, и я усмехаюсь.
Рука тянется к письму; я все-таки заставляю себя посмотреть на него вблизи и пробегаюсь глазами по пропущенным Лилей подробностям.
– Она не написала, во сколько приезжает и где ее встречать.
– Ага.
Лиля считает себя не вправе осуждать мою маму: за беспечность и инфантильное отношение к собственной семье. А я бы и не прочь услышать какой-нибудь укол в ее сторону, чтобы у меня появилась возможность высказаться. Сама-то я точно не начну подобный разговор.
Я кладу письмо обратно на стол, и мой взгляд падает на числа календаря, пирамидкой устроившегося там же. Подскакиваю, как ошпаренная:
– Батюшки! Так сегодня же двадцатое!
После скромных математических расчетов с Лилиной стороны, мы бежим на ж/д вокзал встречать мою маму. Точнее, это я почти бегу, придерживая шляпу, да то и дело сетуя на непослушную юбку, гармошкой собирающуюся между моих коленок. Лиля, чинно взяв меня под локоть, медленно идет рядом, не дает бежать, то и дело напоминая, что беременным противопоказано злоупотреблять спортом.
– Да ладно бы злоупотреблять, – огорчаюсь я. – Я себе вон какие щеки отъела, мама, наверное, и не узнает меня!
– Ну и ничего страшного. Если не узнает, мы просто тихонько домой вернемся и все, – утешает Лиля.
– Она же все равно знает наш адрес!
– Ну, так мы чемоданчик твой быстро соберем – мой вот всегда на всякий случай готов. И все, поминай как звали.
– Лиля! – смеюсь я.
– Увезем твои располневшие щечки на Мальдивы! Там им самое место!
Я и вправду зря тороплюсь: мамы на вокзале пока еще нет. Я усаживаюсь на согретую солнцем скамейку, расправляю юбку и уже хлещу воду из бутылки, которую Лиля заботливо прихватила с собой. Сама она предпочитает стоять рядом: осанка ровная, макушка устремляется к небу; ей богу верный страж, а не соседка по квартире.
Сегодня один из тех ужасно жарких дней, когда хочется просто залезть в бочку с холодной водой и провести в ней остаток жизни! Солнце жарит, ветра нет, а на вокзале все скамейки под козырьками заняты, приходится торчать на открытой лучам территории. Но вдруг я понимаю: Лиля как раз создает спасительную тень, стоя рядом. Пока я обмахиваюсь веером и платком вытираю лицо, она стоит как ни в чем не бывало, словно жара на нее и не действует вовсе.
– Надо было тебе оставаться дома, – сетует Лиля, возвратившись из ларька, торгующего мороженым. – Я бы сама встретила твою маму.
Но я снова верчу головой, как вертела еще дома, отказываясь от такого заманчивого предложения, и охотно беру мороженое из Лилиных рук.
– А сама не будешь?
– Не хочется. Хорошо, хоть шляпу согласилась надеть…
У нее на голове убора нет. А волосы – черные-черные, как смола! Должно быть, сильно припекает. Но внезапный душевный порыв поделиться собственной шляпой, как на штык, напарывается на непоколебимое:
– Даже не думай…
С каждым часом становится все жарче. Скоротать время до маминого прибытия помогают лишь люди, в разноцветных футболках и шлепанцах слоняющиеся из стороны в сторону по сугубо личным маршрутам.
Из магазинчика за углом то и дело выкатываются вслед за чемоданами люди; в руках у них чебуреки, беляши, пирожные-корзиночки – традиционные угощения перед дальней дорогой.
– Фисташковый! Я говорю фисташковый! Не голубой, не зеленый, не цвет морской волны, а фисташковый! – доказывает кому-то в телефонную трубку девушка в цветастом платье и солнечных очках; рядом с ней – огромный бежевый чемодан. – Делай, что хочешь, но чтобы цвет, который ты возьмешь, совпадал с тем, в который уже выкрашена половина нашей гостиной!
И я ее понимаю: у нас самих назревает ремонт.
И тут, как по волшебству, мимо проносится и исчезает на автобусной остановке девушка с длинными волосами описанного в телефонном разговоре цвета. До чего яркие люди порой встречаются!
Неподалеку кружат цыганки, норовят подойти, предсказать будущее, но почему-то, завидев Лилю, быстренько исчезают из поля зрения.
Мальчишки катаются на самокатах, носятся по кругу, а один из них, самый маленький, отчего, наверное, и остался без средства передвижения, бегает в центре, выкрикивает: