Чтение онлайн

ТРЕЩИНА В ФУНДАМЕНТЕ

Ресторан «Хвегакван» замер в послеобеденной истоме, будто весь торговый центр поставили на паузу, и только где-то на крыше Galleria тихо гудел кондиционер. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь бумажные ширмы, рисовали на полу удлинённые прямоугольники света, в которых медленно, как в замедленной съёмке Reels, танцевали редкие пылинки — ленивые, невесомые, словно забытые лайки в сторис. Воздух в отдельной комнате, где обедали Со-юн и Гён-хо, всё ещё был густым от ароматов: кунжутное масло, чеснок, свежий имбирь, сладковатый дым и соджу, и где-то на дне — лёгкая острота кимчи, которая уже улетела, но всё равно дразнила ноздри.

Пак Гён-хо сидел неподвижно, его пальцы, покрытые тонкой паутиной морщин, бессознательно водили по краю пустой чашки, оставляя на фарфоре едва заметные следы — как будто он пытался стереть невидимую надпись, которую никто не видит. Перед ним стояли остатки ханчжонщика: аккуратно съеденные кусочки говядины, пустые пиалы из-под намуля, пара листочков периллы, которые он так и не тронул, и крошечный кусочек рыбы, который он отложил в сторону. Несмотря ни на что, обед был съеден с обстоятельностью — жизнь приучила. Обычно этот ритуал приносил ему умиротворение, как шахматная партия, где каждый ход предсказуем и под контролем. Но сегодня внутри скреблась настырная чёрная кошка тревоги, царапая когтями по рёбрам, и он не мог её прогнать, как ни пытался.

Со-юн, откинувшись на мягких подушках, наблюдала за дедом. Её телефон лежал на столе экраном вниз — редкость для неё, привыкшей листать TikTok даже за ужином, когда все вокруг говорят о том, кто из Starline дебютирует в следующем месяце, и чья дочка уже в списке на стажировку в Dior, о том, какой бренд снял новый кампейн в их особняке в Ханнам-доне, и кто из айдолов пришёл на вечеринку в Cheongdam, о том, чей сын купил новый Genesis GV80 в цвете «midnight sapphire» и уже поставил его у ворот, чтобы все видели, о том, кто из семьи Пак поедет на Art Basel в Гонконге и кто уже забронировал люкс в Four Seasons.

«Харабоджи явно не здесь. Сейчас что-то будет. Чинча, опять семейный plot twist?» — подумала она, снова ощущая тот самый зудящий вопрос про Ин-хо, который не давал покоя с самого утра.

Она сжала пальцы под столом. Ногти впились в ладонь — не больно, но достаточно, чтобы почувствовать реальность.

Гён-хо медленно, почти церемониально, достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Старомодная, но дорогая модель с золотым логотипом — как и всё в его жизни, от трубки до курительной трубки в кабинете. Его пальцы, привыкшие к трубке и шахматным фигурам, неспешно набрали номер.

— Чон-хо-я, — его голос прозвучал глуховато, будто он говорил из колодца, — ты занят?

На том конце провода послышался привычный, слегка уставший голос сына:

— Нет, абочжи, всё в порядке. Вы уже пообедали?

— Да, только что, мы с Со-юн сидим в «Хвегакване», — Гён-хо помедлил, взгляд его вновь скользнул по свитку с каллиграфией на стене, где иероглифы казались живыми, извивающимися, как змеи в старой дораме. Потом упал на внучку, прислушивавшуюся к разговору, — и он положил телефон на стол, переключив на громкую связь. — Слушай, этот мальчик… Ин-хо. Твои люди в Пусане работали по нему? Служба безопасности что-нибудь выясняла?

Пауза на том конце затянулась. Слишком затянулась.

— Абочжи, а почему вы спрашиваете? — голос Чон-хо стал осторожным, в нём появились беспокойные нотки, как будто он почувствовал подвох. — Что-то случилось? Это из-за Ми-ран? Она говорила вам о своём… неприятии опекунства?

Гён-хо почувствовал, как Со-юн в недоумении уставилась на него. Он видел её взгляд краем глаза — изучающий, цепкий, как у студентки, которая только что нашла ошибку в контрольной. Он раздумывал, стоит ли дальше говорить при ней. Но тут она театрально закатила глаза, её губы сложились в беззвучное «оммая, харабоджи в dark mode». Этот жест, полный знакомого им обоим раздражения, решил всё.

— Нет, сын, — Гён-хо выдохнул, смиряясь с неизбежным. — Это не Ми-ран. Мы тут с Со-юн… — он сделал паузу, подбирая слова, — у нас возникли некоторые вопросы.

Он перевёл взгляд на внучку, ища поддержки, но та лишь подняла бровь, словно говоря: «Ну давай, дед, рассказывай, не томи».

— Видишь ли… — старик снова заколебался, но твёрдость во взгляде Со-юн заставила его продолжить. — Этот мальчик… он не совсем такой, каким мы его представляли. Его манеры, его знания… Они не вяжутся с образом сироты из Пусановских трущоб. Сегодня в Galleria он… — Гён-хо мотнул головой, будто отгоняя наваждение, — он вёл себя как выпускник европейского лицея. По словам Со-юн, он поцеловал руку Ким Джи-вон так, будто делал это всю жизнь. При этом оделся как сынок чеболей, ну или на худой конец — дипломатов.

Он замолчал, давая сыну переварить услышанное.

— Со-юн сделала очень верное наблюдение, мы не понимаем, кто этот юноша, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, как трещина в фарфоре. — Здесь что-то не так. Что-то, что мы упустили.

Он посмотрел на телефон.

— Так кто он, Чон-хо? — спросил он прямо, без обиняков. — Кто этот мальчик на самом деле? Что тебе раскопал Ли Гён-су?

Наступила тишина, густая и тяжёлая, будто кто-то выключил звук в торговом центре. Слышно было только, как в соседнем зале официант ставит пиалу — лёгкий звон фарфора, — и где-то в коридоре Galleria цокают каблучки, приглушённые ковром, а из динамиков бутика доносится тихий бит K-hip-hop.

Гён-хо не шевелился. Со-юн смотрела на него, ожидая, её дыхание стало чуть чаще.

— Абочжи, — голос Чон-хо стал тише, но твёрже. — Гён-су проверил всё, что смог. Официально — он считается приёмным сыном Канг Сонг-вона. Сирота. Никакой документации о его происхождении до Пусана не существует. Вообще.

Он сделал паузу, и в этой паузе повисло невысказанное «но».

— Но есть один момент, — продолжил Чон-хо, и по тому, как он это произнёс, стало ясно: судьба сделала очередной ход. — Никто из старой гвардии Сонг-вона не знает, откуда тот взял мальчика. И никто не видел документов на усыновление. Только слухи. Один из самых старых бойцов, тот, что сейчас в лечебнице, сказал Гён-су странную фразу…

Гён-хо замер, не дыша.

— Какую фразу? — выдавил он.

— Он сказал: «Старик Канг нашёл его там, где пахнет морем и смертью. И привёз как самое ценное, что у него когда-либо было». И больше — ничего.

Со-юн вся превратилась в слух. Сначала она просто следила за пальцами деда на чашке, потом за тем, как дрогнула жилка на виске. С каждым словом харабоджи терял привычную уверенность, и эта нарастающая тревога холодной тяжестью ложилась на её собственное сердце.

«Там, где пахнет морем и смертью…» — эти слова, густые и тяжёлые, как свинец, поразили её своей трагичностью и мистикой. Оммая, это что, концепт альбома ATEEZ?