Чтение онлайн

– Крутой, видать, сионист!

– Да, Йосенька. Это у них семейное.

– А ты, шмок, вены вышвырнул?

Я молчу, соглашаясь.

– И из Тель-Монда, да, в беспредел Вав-штаим?

Я молчу, соглашаясь.

– Теперь ты понял, где тюрьма, а где бейт-тамхуй?

– Кончай, Молоток, - говорю.
– И поверь мне, что я что-то понял. Только там меня кум принуждал к откровению. Принуждает, блядь, а отказать неудобно. Вот я и вышвырнул.

– Шмок, - говорит Йосенька.

Я молчу, соглашаясь.

Глава вторая

РЕМЕЗ

Сидели под замком в тюремной синагоге. Трепались вполголоса с Йосенькой за жизнь и ждали десятого, благодати ради.

Во дворе "купали" какую-то камеру, лил февральский дождь, а время на послеполуденную молитву подпирало.

– Машиях не придет!
– сказал реб Сасон-ложкомойник. Шестерка Сасон у реб Гурджи, раздавалы паек, как левит у коэна.

Он сдернул с плеч талес, аккуратно сложил и засунул в торбу.

Реб Гурджи тоже снял талес.

У них началась криза, и это было понятно без комментариев Раши.

Реб Гурджи извлек из бушлата бутылочку адолана и сосредоточился. Ногтем большого пальца отмерил лучшую половину, сказал: "Леитраот", - и исчез, как каббалист.

Реб Сасон засосал остатки по-английски. Не прощаясь.

Осталось нас, вменяемых, семеро.

– Приступим к молитве, - сказал Йосенька Абрамович.
– Пока не поздно.

– Бэкавод! Бэкавод!
– одобрил Йосеньку полуминьян.

Реб Йоселе Абрамович встал на простреленных ногах инвалида Войны за Независимость у стола, покрытого синим плюшем и львами.

– Счастливы находящиеся в храме Твоем, вовек они будут хвалить Тебя! повел реб Йоси молитву Минха.
– Счастлив народ, чей удел таков.
– Реб Йоси творит молитву на ашкеназийский лад, подвывая и гнусавя на концовках, и к этому надо привыкнуть. Иначе все кажется антисемитской шуткой.
– Счастлив народ, чей Б-г Господь!

Качается в поклонах старик Йосеф, будто белая птица клюет зерно...

Кладет в сухой рот астматика пальцы, перелистывая страницы...

Четвертый год от приговора в вечность Абрамович на штрафняке. Загнала жена-старушка блядством в аффектацию (на горячем поймал бабку с сосунками-арабчатами в собственном доме на Кармеле), молотком слесарным двадцать один раз грохнул. Очко! Постель в кровище, а бабуся все ляжками грязными сучит. Уйди ж, дурак! Пятерка за аффект и через три года дома! Но злодей Йосеф бьет еще раз. Успокоил. Ну, а двадцать два - это перебор по-любому. Это и в Африке - перебор!

Будь же справедлив, читатель!

Где в Сионе извергов держать?

Точно! На убой их в Вав-штаим. Там косоголовые. Последнее заберут и пайку тоже. А почему нет? Дед свое за семьдесят лет сожрал. У него холестерин. Сам не отдаст - помогут и морду майлом попортят. Как к Б-гу с пенсами на морде являться? Да. Опять же, молодняк жить хочет. Жажда, так сказать, жизни.

Текут, переливаются от Моисея вечным ручейком надежды слова Б-га единого! Через Йосеньку в души наши. Слушай, Израиль.

Уже встаем на Шмона-эсре, а тут Хабака замком гремит. Над задвижкой застрявшей старается.

Мы к двери хором:

– Не губи молитву!

– Заткните свои рты, падлаот!
– вскипает промокший друз.
– У вас еще будет много молитв. Очень много. А ну, выходи по фамилиям!

Снимаем талиты, не складывая.

– Ханания!
– выкликают.

Пошел Ханания.

– Авшалом бен-Барух!
– кричит.

– Осужден на семнадцать.

– Винокур!

– Моше бен-Залман. Осужден на два года.

Слышу хохот и крики:

– Тебе, стоя у двери, спать. На одной ноге. Узник ебаный! Щаранский!

И конвой щерится. И тем смешно.

– Синай!

– Алон бен-Давид. Два пожизненно.

Тишайший перс, этот Синай. (Кличка - Хумейни.) Большой ценитель покоя. За то и крест свой несет. (Катал юноша девушку на мотоцикле под окнами у перса. Долго катал. Тарахтел драндулетом... У господина Синая - нервы! Вышел с ломиком-гвоздодером. Успокоил и юношу, и девушку.) Теперь не слышит шума городского. И не нервничает.

– Цадок!

– Гурджи бен-Ишай. Пожизненно. (Брата родного, "Авеля", замочил в споре за басту на базаре.)

– Абрамович!

– Йосеф бен-Шимон! Пожизненно.

Стоим во дворике. Слева Гурджи, справа Йоселе. Перед нами Рыжий с дубиной. Дворик наш - сорок шагов в длину и шестнадцать в ширину. На тусовках не раз вымерял. Можешь верить. Ровно на полхуя ниже уровня Мертвого моря. Ган Эден! От стены вправо - комнатенка, где белье из стирки получаем, и клуб для разборок с пристрастием. Дальше по периметру - вход в блок. С дистанционным замком калитка, видео-шнифтом и говорильным устройством.

Теперь идет жилье. Первая камера, вторая, наша третья (мой с Йосенькой апартмент. Четыре койки на восемнадцать жильцов, и ты уже въехал, читатель, что там спало?! На коечках этих?), синагога и четвертая. За углом - пятая и шестая (арабские), кусок стены, смежный с тюремной кухней, и заканчивается седьмой, восьмой и будкой охраны.

Вот и весь Вав-штаим. Турецкими зодчими в начале века воздвигнутые конюшни оборудовали прочными решетками сионизма, теленадзором и стальной сетью поверх двора, чтобы аисты нас, блядей, не унесли. Да надпись наскальная над синагогой: "Жизнь хороша и без наркотиков".

– Гурджи, - шепчу, - что там написано?

– Где?

– Напротив.

– Н-ну!
– отшивает незлобно адолановый зек.
– У грамотных спроси.

Мы с Гурджи - ништяк. Гурджи в блоке самый козырный! Это он, услышав арабский "трешь-мнешь" за "Лау", принес японскую бритву.

– Не бзди!
– успокоил.
– Ты не проснешься - и они не проснутся.

Я ему верю. У меня нет выхода.

Йосенька Абрамович дохнет под дождем. Ему ну никак нельзя с простреленными ногами по щиколотки в воде.