Голаны
Шрифт:
Валлак, арс! И этот жизнелюб легкого поведения, любитель арены!
Тот же румынский синдром в глазах свинцовой непорочности. Так смотрел на меня подельник. Там, в следственной тюрьме Петах-Тиквы.
... Прострация бетонной норы без окон. Девять ступней в длину, пять в ширину. Жужжит вента про печки-лавочки прошлой жизни... именины в сорок четвертый раз... следак Эранчик. Не бьет... Февраль... Хешбон нефеш...
– Выводной!
– ору.
– Выводной!
– Что ты хочешь?
– Пить.
– Подойди к волчку.
Подхожу, мудила грешный...
– Тьфу!
– орошает плевком выводной.
– Пей, Калманович ебаный!!!
Тайманец-патриот окрестил меня Шаббтулей Калмановичем. Ничего. Отмыл очко сральника. Напился от пуза... Эранчик, Эранчик, Эранчик и выкладки компьютера: номер базы, номер склада, номер ракеты... Восьмерки крутишь, дурак! Подпиши, что НЕ ТЫ крал, и домой...
"Вот мчится тройка почтова-а-я... По Волге-матушке зимой... "
Пиздец!
– прожигает. И он здесь... поет...
Я еще не въехал, читатель. Невдомек, за что и почем...
– Возвышаемся, братка!
– ору.
– Возвышаемся!!!
– Мойшеле, - слышу, - не бзди! Они пойдут с нами на соглашение.
– Как в воду глядел побратим. И был прав. А когда человек прав, он не виноват. Это точно. Разве можно винить двуногих за жизнелюбие?
... Тусовались во дворе тюрьмишки поганой. Время прогулки для сук, подзащитных властью. То блядво! И мы с ними.
У меня уже, слава Б-гу, двушка в приговоре и два в "уме", а подельник о соглашении чирикает и стихи странные пишет. "Меня, как подушку, вспороли. А пух не собрать никогда!"
Я уже и ракета, и ракетоноситель, и завтра утром меня воронок закинет в созвездие Ницан, и вот мы приняли спиртяги от доктора милосердного и тусуемся на прощанье, трекаем, как соскочит, отдышится и листочки мои сволокет издателю путному. Гонорар чтоб на ларек осел...
– Миша!
– говорит мне подельник и руки на плечи кладет, чтоб я лучше слышал.
– Я-то какое отношение имею к ракете?! (Это он меня, но уже как бы медиум спрашивает.) Я причастен к ракете??!
И уже не ртом, а глоткой:
– Ты, тварь, свидетель обвинения!!!
Ну, что ж, я еще не зек, читатель. Я только абитуриент с приговором и оседаю, немею под наглостью. Нагрузился чужой паловой, сплю, фраерок, и еще не понял. Жизнелюбы вообще не спят. Никогда!
– Йосенька, - говорю.
– Что должен сотворить семит в Израиле, чтобы попасть под домашний арест?
– О-о-о!!!
– сказал Йосенька Абрамович.
– О-гого-гого!!! О-гого-гого-гого и даже больше!!! Прочтем книгу Нида, все узнаешь.
– Радар?
– Все не так просто, пацан. Все совсем не просто. Тебя мамой не прессовали?
– Б-г миловал, - говорю.
– Прибрал в малолетстве.
– Дай скорее сигарету и сопи в тряпочку, - сказал Йосенька Абрамович и дважды ударил себя ладонью в грудь.
– Я тебе расскажу, как прессуют! Подпускают в нужный момент старенькую еврейскую маму к сыночку-преступнику. Старенькую больную маму, обезумевшую от наглого шмона на предмет наркотиков и холодного оружия между ног. Старенькая больная еврейская мама рыдает "цим ломп" Ей страшно и стыдно среди казенных жоп, решеток и шлюх с оловянными рожами. Орут дети и надзиратели. Мама явственно хочет пить и сбежать одновременно. Но... Дай сигарету!
– прессует Йосенька.
У меня нет выхода. Мне интересно, куда убежала мама...
– Но...
– продолжает счастливый старик.
– Открывается дверь, и вас, дюжину хуеглотов в оранжевых рубахах с синим отложным воротничком и клеймом на груди "Шабас", вводят в комнатушечку с мелкой сетью до потолка. Бездельники за сетью бросаются на абордаж, мнут и давят друг друга, а вам простор. Вам даже комфортно, только курить хочется. Пару б затяжек. Терпигорьцы твои уже устроились по хамулам, а ты все не видишь, кто к тебе пришел. Воровским ухом на микропоре ловишь родной писк: "Сынок! Я тебя не вижу!"
Твои мозги хорошо задрочены текущими событиями, и тебе кажется, нет, ты даже уверен, что слышал: "Сынок, я тебя больше не увижу!"
– Мама! Мамуня!!!
– кидаешься ты на голос, на сеть.
– Пропустите, бляди, старую женщину!
Семиты жалеют твою еврейскую маму, и вот она рядом. Она видит тебя и плачет.
– Майн зин, - спрашивает мама, - где твоя одежда?
– Стирают, мама. Скоро просохнет...
– Это хорошо, что ты стал религиозным, - шепчет старушка.
– Теперь я спокойна.
– О чем ты говоришь, мама! Какая религия на пересылке?!
– Не лги мне! Маме не лгут. У тебя на сорочке написано "Шабес".
– Да, мамочка... Ты сигареты не принесла?
– Нет, сынок. Сказали, нельзя.
– Хорошо, мамочка. Дай я тебя поцелую.
– Как, сынок?
– Крепко. Просунь в сеть палец.
И ты берешь губами корявый палец своей старухи, как соску-пустышку в детстве, и мама затихает...
– Э-э!
– оттягивает тебя за отложной воротничок надзиратель-грузин. Пашель!!!
Кусок нихуя из Кулаши заподозрил членовредительство. Он не хочет, чтобы старушке отгрызли палец в его смену.
Свидание окончено.
– Всо!
– объявляет.
– Иды!
– Береги себя, мамочка!
– Молись и не лги, сынок! Никому не лги. Я буду тебя навещать...
– Кончай, Молоток, - обрываю Йосеньку.
– Хабака к нам идет.
– Так тебя мамой не прессовали?
– Нет.
– Жаль. Очень жаль следователя. С несерьезным клиентом связался.
– Это я забоюсь, Йосенька. Жизнелюб передал на Тель-Монд через визитера пейсатого: "Если я, - говорит, - сяду, ну, не дай Б-г, сяду, я его на зоне завалю!"