Голаны
Шрифт:
Я вывалил последним из стоящего автобуса под злобное понукание водилы, груженный канистрой и военным скарбом, упал в старческие добрые руки хабадников-проповедников с душами нараспашку, и старухи-побирушки с глазами офицеров контрразведки, почуяв сладкого фраера, поползли к моим коленям за наживой.
Одуванчик полевой спеленал мне руку ремешком филактерия, и я занавесился чужим талесом от гнилых старух и голого мяса порножурналов.
И оттолкнув бедлам автостанции, вошел к Нему в полный рост, не пошаркав ботинки о тряпку половую, и "оттянул" Его списком поименным:
– Этих Ты не тронешь, понял?!
– Говори.
– Гришку Люкса.
– Говори.
– Мишку Спивака.
– Говори.
– Мишку Риклера.
– Дальше.
– Иоську Хамами.
– Говори.
– Марка Городецкого.
– Говори.
– Натана Каминского.
– Дальше.
– Одеда-маленького.
– Говори быстрей.
– Якова Дагана.
– Говори.
– Рона Иланкиного.
– Ты же его не знаешь!
– Ради Илануш.
– Втюхался?
– По брызговики.
– Вон, похаба! Без тебя мозги засраны.
И я отвесил такой низкий поклон, так "опасно пошел головой", что земные реферюги просто выбросили бы с ринга, а Он улыбался по-доброму...
И я ухнул вниз, к беспризорной канистре и амуниции, по тонкому ремешку филактерия...
Купил Йегонатану двухэтажный трейлер-автовоз, десяток легковушек всех марок, нанял таксера и уехал домой. В Реховот.
* * *
Нога еврея, в чьих жилах течет кровь Первосвященников, не переступит кладбищенской черты.
Так написано в Законе.
Ибо те, кому благословлять Народ, да не прикоснуться к тлену. К падали.
В какой бы степени родства ни находились коэны, в последний путь их провожают чужие люди.
Внизу, во дворе Саадии Хамами, третий день и третью ночь читают псалмы Давида. Отпевают душу старшего сержанта войск связи Биньямина Хамами. Упал мальчишка в Ливане, не оставив после себя долгов. Деревце полевое...
"Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих!
Как пали сильные!
Не рассказывайте в Геве, не возвещайте на улицах Ашкелона, чтобы не радовались дочери филистимлян, чтобы не торжествовали дочери необрезанных".
Доставили вертолетом в хайфский госпиталь РАМБАМ тело Беньки, разорванное миной. Так и ушел, не приходя в сознание и, по милости Б-жьей, не страдая.
"Горы Гиладские! Да не сойдет ни роса, ни дождь на вас, и да не будет на вас полей с плодами; ибо там повержен щит сильных, щит Саула, как бы ни был он помазан елеем.
Дочери Израильские! Плачьте о Сауле, который одевал вас в багряницу с украшениями и доставлял на одежды ваши золотые уборы.
Как пали сильные на брани!
Сражен Йегонатан на высотах твоих".
Шмыгнул джип с солдатками из комендатуры к дому Саадии и Аувы, и через мгновение возопили к небу: "Яавэ-э-эли! Яавэли!"
Завыли псы в соседних дворах, и толпы пейсатых в черных беретах бронетанковых войск хлынули на пугающий от сотворения мира вопль.
Я смотрел на них сверху, с балкона третьего этажа своей квартиры, как все тесней становится внизу, и вот двор переполнен, и люди уже за металлической сеткой низкой ограды.
"Скорблю о тебе, брат мой Йегонатан: ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской.
Как пали сильные, погибло оружие бранное!"
И тогда я увидел Иосифа. Я увидел его в проеме двери, куда смотрели все, и вот он вышел с непокрытой головой, и толпа осела, отпрянула назад и замерла.
Я увидел его в полный рост. Серое лицо безумца с выдавленными болью глазами, волокущего за собой ролики Пятикнижия и ручной пулемет МГ с растопыренными опорными ножками и брезентовой круглой сумкой для ленты, пристегнутой и готовой исполнить свое назначение.
"Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих!
Как пали сильные!"
И он бросил пергамент Закона на обезлюженный пятачок земли и топтал его босыми ступнями, и кто-то крикнул: "Во имя Господа, прекрати!"
"Та-та. Та-та, - коротко и жестко хлестнул пулеметом по небу Иосиф. Та-та. Та-та".
От босых ног, попирающих Книгу Книг, во след еще теплым позывным связиста Биньямина. И, ломая опорные столбики ограды кинулись евреи прочь от святотатства.
И я заревел, как маленький Зямка, во всю мочь глотки сорокалетнего мужика...
Йоська лежал ничком на пергаменте в пыли пустого двора. Дышал ровно. Жарища пошла на убыль. Тень дома полностью покрывала его. Из дома - ни звука.
Я собрал стрелянные гильзы, разрядил пулемет и унес к себе.
Пусть уж стоит рядом с моим "Галилем".
Ритка с Зямкой приехали. У Эстер и новорожденного все в порядке.
И мы спустились вниз, к семье Хамами, прихватив все, из чего можно пить, и канистру - чем-то же надо встретить людей, разделяющих скорбь - и они пришли, пришли во множестве в дом, где родился, и рос, и играл на гитаре, и пел еврейские песни тонкий, как прутик, мальчишка Биньямин, и теперь они поют псалмы царя Израиля, Давида, и выговаривают самые лучшие кусочки из незатейливой жизни соседского пацана.
... Дежурил амбуланс. Хлопотали над полумертвой Аувой сестры милосердия. Почтенного вида старикашка в кальсонах на кривых ногах стоял перед Саадией. Просил не нарушать условия союза Авраама с Г-дом - в день восьмой от рождения должно это совершиться с еврейским младенцем.
"Да...
– думаю.
– Да. Да".
Притих Зямка на коленях у "крестного отца". Смотрит, как плачет оживший Иосиф.
– Халас, Йоси, - просит.
– Не плачь.
Две ночи подряд, перед рассветом, когда прогонял меня Йоська к спящему моему семейству, приходила ко мне Илануш.