Чтение онлайн

Вскипела вода. Дежурный сержант-эфиоп подходит к решеткам двери.

Сержант продрог, ему невтерпеж хлебнуть горячего пойла.

– Яй-я!
– дразнит Шломо конвейерной кличкой надзирателей-эфиопов. Зачем ты на ночь пьешь кофе?

– Я замерз, - не врет шакалюга.

– Ну что, мужики, нальем?

– Налей, иво мама ибаль, - не возражает Альбертия. И снова на иврите: Он ведь тоже пожизненно с нами.

Антуан, не вставая, проталкивает пластмассовую чашку в щель под прутьями дверной решетки. Сержант берет и уходит.

Он получил свое, и ему до фени, что внутри камер. Не орут - значит, спят. Банг-банг!
– кочует по кругу уголек милосердия.
– Банг-банг! Шломо, Антуан и Альбертия - душегубы с приговорами в вечность. Шломо - с прицепом плюс пятнадцать. Выпало чеху отбацать первую четверть срока - до отпуска. Вышел. Девицу с голодухи внаглую оттрахал под пистолетом. За любовь и "смит-вессон" довесили пятнашку. Ему, кроме штрафняка, ничего в подлунном мире не светит. Только выход ногами вперед. Может быть, у восточно-славянских семитов и маманю задолбить не западло, но с таким протоколом в руках на зоне шибко не раскрутишься. А так - мужик как мужик.

Антуан и Альбертия - романтики. Альбертия заколбасил свою жену. Антуан сделал "маню" жене своего хозяина. По обоюдному согласию с хозяином.

Антуан - молчун, в камерные разборки не впрягается. А Альбертия в период летнего обнажения блатует наколками, как шкурой тигровой. Расписан от пальцев ног до головы.

Тузом козырным выколота на груди справка. По-русски. Типовая справка, выданная кулашинским сельсоветом о том, что Альбертия такой-то- вор в рамочках. И заверена печатью. Если очень внимательно присмотреться - круглая печать сельсовета Кулаши.

Четвертым в новогоднем кайфе - я. Кусок... из Комсомольска-на-Амуре. Приговор: два года за хранение противотанковой ракеты "лау". Слегка подержанной реактивной ракеты. Я ежедневно, ежеминутно ощущаю свое ничтожество. Жильцы штрафного блока Вав-штаим не воспринимают меня как реальность. Я для них даже не пассажир. Просто так - нихуя из Снежной страны.

Банг-банг!
– по третьему кругу идет бутылка.
– Банг-банг!

– Что, мужики, - говорю, - случалось ведь с нами раз в жизни влететь в непонятное? В такое, что сколько ни мни задницу, его не стряхнуть?

– Куда ты едешь, дорогой?
– проверяет Альбертия.
– Что ты имеешь в виду?

– Про такое, что было за чертой? Что приходит по ночам и пугает. Про НЕ ТО.

Гашиш распирает виски. Я уже на большой высоте. С мягкими провалами в воздушных ямах кейфа. И сидящие в кругу кажутся мне милягами. Чувство сострадания и симпатии охватывает меня. Я понимаю, что становлюсь зомби. И не сопротивляюсь.

Банг-банг! Банг-банг! Банг-банг!

– ... Лет восемь назад гоняли нас на строительство блока "хей", вспоминает Шломо.
– Блока психиатрии. Глухонемой островок для уже незрячих. Льем бетон для счастливчиков, а у амалеков - рамадан. Днем не жрут, ночами чавкают и галдят - не заснуть. Помню, это было в среду. Ночью. Смотрел я фильм по телевизору в иксе одиночном. Даже название запомнил: "Мужчины в ловушке". Видели? Там четырех вольняшек попутали бродяги в тайге. Кого задолбили, кого опидарасили. Очень хороший фильм. Ну, а после кино, сами знаете... Выгнали во двор перед сном пробздеться. Все как обычно: потусовались, покурили. Посчитали нас да заперли.

Свет в коридоре в решетки моей двери подсвечивает который год. Койка. Тумбочка. Телевизор. Торчок и фотография Саманты Фукс. И еще - в тот вечер сильно болела голова. Уснул. Не помню, сколько времени прошло. Проснулся от того, что кто-то ходит по постели. Открываю глаза. Знаю, что открываю глаза - и ничего не вижу. Ни света сквозь решетки, ни сисек Саманты Фукс. Гуляет подо мной матрац, продавливается. Чувствую, что-то небольшое, килограммов тридцать весом. Ладони приложил к лицу - чувствую ладони. Все равно - тьма. А койка скрипит. Проминается. Страх меня инеем приморозил. Падалью несет, ребята, будто хомут надели из дохлой кошки. Все, думаю. Со свиданьицем, доктор Сильфан. Хапнул Санта-Марию. В недостроенный корпус "хей" упакуют с паранойей. И в фас, и в профиль.

Потянулся за заточкой под подушкой. И, может быть, впервые по ляжкам кипящий понос потек. И - я вам уже говорил - ничего не вижу. Вдруг паскуда эта как рванет за руку. Слетел я с койки, ебанулся головой о стенку. И отключился.

– Врет все, хуеглотина!
– вскрикивает обшмаленный Альбертия.
– Зачем на ночь такое рассказывать?

– Заткнись, придурок, - вмешивается Антуан.
– Дай Шломику доехать до конца.

– ... Очухался от боли под мышкой. Вздулась лимфа, горит. На койку я уже не ложился. Сидел до утра, прижавшись к стене. Держал двумя руками хинджар и трясся.

– Чего ж не позвал выводного, - подъебывает Антуан.

Шломо смеется. В этом мире нельзя просить помощи. Ни у кого. Соблюдающий себя зэк помощи не попросит. Тем более у выводного.

– Это тебе померещилось, - не унимается Альбертия.

– Продрысни на хуй!
– закипает чех на полном серьезе.

– Что же это было, Шломо?

– А хер его знает!... Утром на разводе встречаю козырных: Сильвер. Киш. Гуэта. Коэн. Жмутся мужики, как сучье подзащитное, блядуют глазами да сигарету об сигарету прикуривают. Подхожу.

– Что, братва, хороша ночь была?

– Не вспоминай!
– обрывает Гуэта.
– А начальника по режиму дергать надо. И срочно.

– Так мне это не приснилось?

– Нет, - сказал Гуэта.
– Но вспоминать не смей. На работу не идем.

Ну-ну... На работу не идем. Сержант в крик: "Саботаж! Балаган!" ... на работу не идем. Трешь-мнешь, но Карнаф прибежал. И ларьком грозил обделить, и свиданьями. Цим тухес.

– Завари дверь арабского отсека, - орем в одну глотку, - и щели не оставляй. Руби им дверь хоть из своего кабинета, а нас - отдели... Вот какая была история, - заканчивает от своего непонятного Шломо и трамбует в банг новую порцию.
– Только дверь с той поры занавесили листовым железом.

Бутылка банга ходит по кругу, и мне, опейсатевшему в тюрьмишке Тель-Монд, мерещатся мочащиеся к стене амалеки, помилованные Шаулем на поножовщине в Газе. Пророк Шмуэль и проклятье на вечные времена. На барашков жирных позарился красавчик-царек от плеча выше любого в Израиле, а платить паранойей моему Шломику.

– Теперь, Лау, рассказывай ты, - объявляет Антуан.
– Ты замутил на ночь глядя, вот и вспоминай про свое.

Что могу я рассказать этим людям с приговором в вечность? За год моей отсидки за забором ничего "абсурдного" со мной не произошло.