Голаны
Шрифт:
– Цветочки купить не даете, козлы.
Порченых евреев нашей национальности хватала кондрашка, а я поправлял расхристанную одежду и шел, как маньяк, покупать розы.
Я выбирал крупные растения цвета крови вышвырнутых вен и платил наличманом. Сорок штук. Для моей Тули.
Гематрия любви. Мне пятьдесят, ей - сорок.
Психопат из тюрьмы Аялон и репатриантка из СНГ.
Эпоха Возрождения.
Пусть милашки, хоть раз обогревшие меня, не сочтут западло, но я в натуре влюбился. Впервые!
Можете называть наш союз страстью, случкой, еблей, но не произносите слово "секс". Никогда. Тулинька называла это "близостью".
Женщине, пахнувшей костерком и большими расстояниями, с бархатной кошелочкой абсорбции между ног и похабными золотыми коронками отдавал я флору в колючках, и ее глаза тонули в благодати. Дифференциал земли перемалывало в муку, рвались флянцы полуосей, и Обетованная крутилась только на ее клиторе и адреналине.
– Тулинька, Туля!
– спрашивал я желанную после омовения рук.
– Ма им ха-охель бе-агаф?
– Все готово, Мишенька, да!
И мы принимались за великий праздник жевания один другому кусочков рагу, жрали розы и упивались белым вином. И никакого языкового барьера. Только: "Да, мой Мишенька! Да... "
Достаточно было лишь раз объяснить, что древнееврейский язык и культура возникли от столкновения приматов с анашой, как все патахи и хирики слетелись в ее красивую головку чирикать на иврите хасидские напевы.
– Рабботай, я тоже из Баку, - давал я наколку, и Тулинька исполняла полный текст на лошенкойдешь без единой ошибки.
Потом наступало священнодейство.
Врожденное желание отвернуться и перднуть сразу после близости корова как языком слизала, и я наконец узнал, какова на вкус любимая женщина. Оргазмы головного мозга взрывали черепные коробки, когда плоть только дразнит плоть, обмирая в фальстартах. Тайны подмышек и ложбинок. Входов и проходов. Ее сладкие плюни и сок даже в собачьей позиции...
И срастались оторванные половинки. Из озноба одиночества в ее сведенных судорогой ногах. О-о! Ах!
– О! Ах!
– прессует сумерки моего подсознания Тулинька хрипом диких махетунем в конопляных скифских степях...
– О! Ах!
– Ум-па-па, ум-па-па, - вступаю я тревожными и торжественными басами из вальса в городском саду моего детства...
– Спит Гаолян...
– Ночь коротка. И лежит у меня на погоне...
– Только кончиком, Мишенька. Ах! Лам, парара-ра...
Благовест дальних пастбищ. Артезианские колодцы, где каждый качок оргазм на взбитых сливках счастливой малофейки.
– Я! Ох! Я!... Нет, ты, Мишенька, ты ВЫВЕЛМЕНЯИЗЕГИПТА!
Тьмутаракань, где зарождались ее восторги, не мерилась эхолотом. Синдром Дауна, помноженный на Бермудский треугольник. Куколки Вуду, проколотые портняжной иглой на нестоячку к бесхозным милашкам. Ревнивое бульканье менструальных снадобий и бормотание ее палящих губ над хуем, которое я по дурости принимал за Нагорную проповедь.
Моя Вечная Жидовка! Агасферша! Дым костров мертвых скифов!
Одним словом, я влетел в кепезе ее пизды не по уши, а с ушами. Период половых сатисфакций.
ШМЕНДЕФЕР
Лежим мы как-то с Тулинькой, счастливые после близости, и курим анашу. Строго по заповеди спасения утопленников. Рот в рот.
Частицы моей души и дыма в очищенном виде переливаются в ее душу галлюциногенным светом. И моя женщина начинает светиться. Светланиться.
– Бородушка у тебя, как море!
– подлизывается лжеутопленница к метле на моих ланитах, и я ей верю.
– Расскажи мне смешную тюремную притчу.
Тулинька помешана на чудесах за забором, а меня - так хлебом не корми. Иван Демьянюк и остров Пасхи всплывают как локхидский бред в сумерках сознания, и цветные картинки ретроаспекта волокут беспредел крытки в Рамле. Прижав бархат ее кошелочки ближе к орденам, говорю:
– Вот Иван, живущий обособленно!
– И Тулинька превращается в слух.
– Вот Иван, живущий обособленно!
– сказал Моня Элсон, подловив меня на промзоне в обеденный перерыв, где я хрячил гранильщиком бриллиантов как папа Карло, баллистическим мудаком за подержанную ракету.
– А ты загнешься на острове Пасхи!
Мой друг Менделе в авторитете садовника блатовал на зоне с ослиной челюстью в руках, и у меня не было оснований не доверять мерзким пророчествам.
– Моня, - говорю, - за что? Блядь буду - ни одного нарушения по режиму.
– Пейсатые из-за забора прессуют. Хотят тебя в святые перековать.
– Что же делать?
– А ты прикинь хуй к носу и подумай!
– сказал мудрый Мендель и походкой организованного преступника с Брайтон-Бич пошел ловить шовинистический сеанс на Иване Демьянюке.
Моня Элсон с червонцем в приговоре не считал западло доставить бандероль адресату, то есть газеты, что слали хохлы Австралии Ивану Демьянюку.
– Иван!
– кричал Моня в клетку, строго изолированную от контингента. Ива-а-ан!
И выходил семидесятилетний с лихуем хлопец с грозным нимбом концлагерей на холке и тремя вертухаями из Эфиопии, пристегнутыми к Ивану цепями, как брелки.
– Ну, шо, Иван? Жиды тэбэ спуймалы?! Хуевый ты казак, Иван!
Ванек впадал в животную ярость, рвал с себя эфиопов, как брачные узы, и в бешенстве делал до ста семидесяти отжиманий от пола, не вынимая.
Моня ржал кривым уголовным смехом, а у фалашей-альбиносов тек кипящий тук с тыльной стороны штанов тюремного департамента.
Задолго до описываемых событий я побывал у Мони в блоке "тет" на посиделках (есть такая привилегия у преступников из разных блоков: перехрюкать "трешь-мнешь" в судьбоносных случаях и проконсультироваться).
Помню, я сидел и жрал любительскую колбасу с зеленым лучком и белым хлебом с воли, ни на минуту не давая себе забыть, что это не я жру вовсе, а Мендель дал мне пожрать.