Чтение онлайн

Белый лед ненависти в ее вытаращенных безумием бельмах, предельный распял ебальника дьяволицы из-за барханов Туркмении и клыки вставных челюстей, готовые выдрать мой кадык, так призрачно защищенный бороденкой.

Вышвыриваю даму пробздеться под луной и продолжаю спускаться с открытой правой дверью в самую низкую точку мира.

В чем же фатальная ошибка?

А я развернулся и подобрал эту дрянь...

Итак, мы все еще лежим рядом после близости. Чуть теплая слизь и никакого оргазма. Аннигиляция. Может, порвать ей очко или просто жениться? Мы повенчаны Дальними пастбищами и хлебали из артезианских колодцев адолан диких скифов. И хрип и стон: ТЫМЕНЯВЫВЕЛИЗЕГИПТА!!!

Даже ментовский рав Мешулаш Бермуда не рискнет впутаться в такую авантюру.

Статус винокурвертируемой подстилки дает ей полное право быть леди в еврейском обществе. Чего же боле?

В тот же день увольняюсь с работы по собственному желанию, закосив нервное истощение. Ради Тули. Беру у знакомого художника автомобиль, так как он им не пользовался как средством передвижения, а только рисовал как натурщицу. Целую бархат Тулинькиной кошелки и предлагаю турне на Север. С бутонами роз цвета вышвырнутых вен и потоком белого вина. В километрах десяти за перекрестком Раанана тормозим. На Старой хайфской дороге.

Задрал подол капота у натурщицы маляра, с понтом поломался и впрягаю Тулиньке сионизм.

– Это, сладкая, тюрьма Тель-Монд. Здесь сидит наш Даник. Пожизненно. Здесь и я СТРАДАЛ полгода. Единственная во вселенной кича, где нас не скрещивали с арабьем. Понятно?

– Да, Мишенька, да.

... Я СТРАДАЛ за "понял" и ни хуя не понял, а Тулинька поняла?

Да, там, бывало, поймаешь юношу и спросишь: "По ком звонит колокол?" А сопляк дерзит: "По кокаину".

И не понять - то ли небо в озера упало, то ли крыша по метадону плывет?!

Едем дальше.

– Перекресток Бейт-Лид. Поверни головку налево. Тюрьма Ашморет. Тут томится людво, подзащитное властью. Жизнелюбы ходили к ментам своими ногами. И это понятно?

– Да, мой Мишенька, да!

Странно!

Едем дальше.

Бейт-Орен. Огороды с бананами, синее море, вышки Атлита. Здесь маршируют за военные шалости буонопарты армии Израиля. Едем дальше. Шмыгливый виа-Долороса ведет нас к вершине Кармеля, сплошь утыканной смоковницами и Дамуном. Бетонные вышки-бойницы. Бетонный глухой забор с просьбой не фотографировать, черепом и костями. В бойницах радостные хари друзов, как флаги на башнях. Санта-Мария.

– Прочь от мест этих гиблых и зяблых...

– Бежим, Мишенька. Бежим!

Прибегаем к т-образному перепутью Йокнеам. Куда ни подайся - тюрьмы.

Налево свернешь - Кишон. Направо - бастион Мегиддо. Если же мысленно ломануться прямо, через поле Армагеддона, попадешь в Шатта - исправительный дом-могилку, где успешно лечат горбатых.

... Шалик Мацкиплашвили просит надзирателя разрешить наложить филактерии. А надзиратель - друз. Его чувства можно понять. Он тоже гражданин Израиля, и вообще. "... Аткрой, - в который раз пристает к надзирателю Шалик.
– Аткрой! Твой глази я ибаль!"

Гуманид открывает маленький ридикюль на поясе штанов и нажимает кнопку "приматы в опасности".

Полуэскадрон черкесов дивизии "Джалябский анклав" влетает в прогулочный дворик с пластиковыми дубинками наголо. Звезда Давида, красный крест и красный полумесяц залились краской стыда на зарешеченном небосклоне, пока конвой помогал Шалику накладывать рубцы утренней молитвы.

Сидим с Тулинькой под смоковницей на склоне холма и любуемся Афулой. Античный город. Со времен разрушения Второго храма ничего, кроме безработицы, там не произошло.

Полдничаем холодными бататами в мундире и запиваем лакерду белым вином. Любимица хмелеет, и в ее глазах - дымка далеких расстояний. Мои руки как Рэм и Ромул ласкают сосцы молочных желез. Притормозило солнце над Тель-Мондом и луна над кичей Аялон. Нирвана.

– ... Однажды, Тулинька, Иисус Навин привел сюда мой народ похавать смоквы, текущей молоком и медом.

– Дальше, Мишенька, дальше.

– Глядь, а Обетованную уже чавкают семнадцать царственных байстрюков и приватизируют корыто.

– Дальше, Мишенька. Дальше.

– Нас мучила жажда, Тулинька. Сорокалетняя жажда скитальцев в пустыне, а смоква созрела.

– Дальше, Мишенька.

– Отощавшие львы, мы бросились скопом на ожиревших секачей и опустили. Цивилизованные гои назвали эту разборку Армагеддон, а опущенных чушек филистимлянами.

– Мишенька, почему ты кричишь, как блаженненький?

– Дура, да я же был там!

Тулинька приходит в восторг. У нее на душе праздник. Сосцы молочных желез мажут мои усы елеем.

– Дальше, Мишенька, дальше. Что было потом?

... Потом, блядь, хлынули гунны. С Востока. Толпы гуннов. Орды. Скифы и половцы, запорожцы и гоголи. Открылись хляби небесные и массажные кабинеты. Они перли с кошелками абсорбции наперевес, и на их стягах горела кириллица без препинательных знаков: "Читать писать не знаем жрать ебать давай".

Тулинька зарыдала и позволила лакомиться собой так, как в предпраздничные дни не могло быть и речи.

"Да, мой Мишенька, да! О! Ах! Я твоя, любимый мой! Ах! Не покину, миленький! Ах! Хочешь попку, строгий мой? Ах! Ох, замри! Я сама. О! Ах!" Гаолян собачьих позиций... Одиночный икс... Античная Афула... Армагеддон взбитых сливок и салют восторженной малофейки...

– Я-я-я, нет, ты, мой Мишенька! Ты! ВЫВЕЛМЕНЯИЗЕГИПТА!

Смеркалось.

Счастливые после близости, мы быстро собрали манатки и поехали в ресторан "Аленушка" вечерять в приблатненной истоме.

Смеркло.

Кто бы мог подумать, что в такой праздничный день Тулинька подцепит рецидив. То ли ей остоебенили тюремные притчи, то ли статус винокурвертируемой в еврейском обществе леди потерял прелесть и свежесть не знаю!

– До каких пор я буду просто подстилкой? Ни кола, ни двора. Живем, как бомжи. Пропадают льготы.