Чтение онлайн

говорить об их полном очеловечении, так же как и страшная Горго из храма Артемиды на

Корфу, относящаяся к тому же времени, что и упомянутый дельфийский юноша. Боги

Гомера слишком стихийны и нечеловечны, хотя это и не мешает тому, что Гомеру уже

известна встреча бога с самим собою в человеке. Встреча эта пока еще страшная и пока

еще лишена спокойных и величавых пластических форм классического искусства. Лучше

всего свою основную мысль Шраде выражает при помощи одного стиха из Гомера,

который он избрал эпиграфом для своей книги (Ил., XX, 131): «Тяжко явление бога,

представшего в собственном виде!» (стр. 279-281) (статуэтку юноши, см. стр. 216).

Следует обратить внимание и на книгу С. Е. Бассетта «Поэзия Гомера»,46) в которой

имеется довольно подробное и часто [228] остроумное изложение поэтики Гомера как раз

на основе единства мировоззрения и стиля. Этот автор интересен тем, что вопреки

устаревшим традициям он хочет найти в Гомере живого человека с живыми и глубокими

чувствами, найти в нем полную всяких переживаний личность; и все то, что обычно

принимается в эпосе за скучное и монотонное, он старается понять как жизненное и даже

драматическое. Местами Бассетт, несомненно, увлекается. Однако его анализ настолько

глубок и оригинален, что мы позволим себе остановиться на нем несколько подробнее.

Понимая под иллюзией все художественное, что околдовывает и очаровывает

читателя в художественном произведении, Бассетт устанавливает три основных момента в

той эпической иллюзии, в которой Гомер является величайшим мастером. Первую

иллюзию автор называет исторической, или, как мы бы сказали, реально-исторической,

бытовой. Музы, вдохновлявшие Гомера, по Бассетту, не являются музами Пиндара,

которые вызывают восторг и субъективно лирическое вдохновение (это музы

геликонские). Музы Гомера – это олимпийские музы, дочери самого Зевса, задача которых

не столько вдохновлять певца, сколько сообщать ему реальные факты прошлого и

укреплять его на позициях былевой поэзии. Рапсоды вроде Иона могли и сами

вдохновляться Гомером до восторженного состояния и доводить до слез свою аудиторию

(Plat. Jon 535 В-Е). Но подлинная задача Гомера – вызывать в своих слушателях и

читателях совсем другого рода обаяние, делающее их более тонкими и благородными

вследствие величия деяний прошлого (Plat. Menex. 235 – А-С). Гомер не сочиняет истории,

но она через него как бы сама говорит о себе. Историческая правда – это основа всей

эпической иллюзии.

Второй основной эпической иллюзией у Гомера, по Бассетту, является то, что он

называет жизненностью (vitality). Под этим Бассетт понимает не просто живое или

жизненное изображение событий, но изображение жизни как таковой, жизни самой по

себе, которая проявляется в 1) прогрессивности, т. е. постоянном движении вперед, 2)

непрерывности и 3) движении. Первые два момента Бассетт относит ко времени, а третий

– к пространству. Бассетт весьма основательно доказывает, что у Гомера, как и вообще в

первобытном искусстве, не существует никакого однородного времени или пространства,

но что время и пространство всегда оказываются неотделимыми от вещей и событий.

Поэтому, если бы мы спросили у Гомера, сколько дней обнимает «Илиада» или «Одиссея»

или почему было два утра на третий день сражения в «Илиаде», то Гомер просто не понял

бы нашего вопроса. Время у Гомера протекает так же относительно, как и у Эйнштейна

(стр. 27-33).

Прогрессивность изображения времени у Гомера Бассетт понимает прежде всего в

связи с теорией Зелинского о законе хронологической несовместимости: последняя

возникает у Гомера не вследствие его примитивизма, но в целях именно постоянного

передвижения художественного внимания от одних областей к другим. Но, по Бассетту,

Зелинский не учитывает и множества таких случаев, когда Гомер изображает

одновременные события. Уже Зелинский допустил у Гомера зародышевое состояние

параллельных событий (Од., XVII, 48-53, XXIV, 222-227, 386-389). Бассетт расширяет эти

наблюдения Зелинского и приводит не только ряд новых текстов, как например приход

Андромахи во дворец после прощания с Гектором и одновременный приход Париса из

дворца к Гектору (Ил., VI, 495-516) или гибель Гектора и тканье Андромахи во дворце

(XXII, 437-446), но и выставляет общее положение о том, что эта одновременность и

параллельность с действием [229] обычно рисуется у Гомера при всяких появлениях и

исчезновениях.47) Наконец, прогрессивность в изображении времени у Гомера проявляется, по Бассетту, также и в прямом и последовательном развертывании действования, когда

Гомер избегает просто пустых промежутков и возникающий по ходу действия промежуток

заполняет изображением какого-нибудь действия, меньшего по значимости. Пока жарится

мясо, Телемах принимает ванну (Од., III, 459-467); или пока готовится обед у феаков или

Лаэрта, Одиссей и Лаэрт тоже принимают ванну (VIII, 449-456, XXIV, 364-370) (стр. 32-

42).

Вторая область проявления жизненности у Гомера, говорит Бассетт, – это

непрерывность. Гомер, согласно этому исследованию, не выносит пустых промежутков