Хоро
Шрифт:
Взгляд Миче скользил по прогнувшимся над ее головой черным балкам. А потом она их уже не видела. Перед глазами — покривившаяся груша в их саду... И пристав... Стоит подняв руки вверх — высокий, страшный...
— У, у, страшный! У-у!
Студентка опомнилась и снова сжала руки Миче. Пусть она не беспокоится. Ничего, что убили пристава. Еще придется многих убивать.
Миче повернулась лицом к стене.
— Но мы должны быть готовы к смерти, товарищ Карабелева! Так и только так мы сможем доказать, что достойны наших священных жертв.
Миче взглянула на девушку. Она готова к смерти. Только бы скорее вывели ее отсюда, из этой страшной могилы, только бы ее вывели.
— Когда они придут?
— Кто?
— Иско и его товарищи.
— Они ушли, Карабелева. Тотчас же покинули город. Иначе нельзя.
Щеки Миче побледнели.
— Иско... Иско не придет?
— Но подумай, товарищ, разве может он показаться в городе?
Студентка оживилась. Эх, весело смотреть на влюбленных! Миче повернула к себе ее маленькую голову и шепотом спрашивала, как ребенок спрашивает мать: значит, она уже не увидит Иско? Совсем не увидит? Никогда? Дурочка!..
— Слушай, но ведь они отвезут тебя в Софию. В Софию, ко мне. И я тебя там устрою. В Софии все можно, товарищ: весь город с нами!
«В Софию!»
Миче задрожала и поникла, будто опомнившись после кошмарного сна. В Софию! Да, в Софию... В Софии у Миче есть тетка и двоюродные сестры...
«В Софию! Правда».
А если Иско не простит ей?
Он ей не простит, конечно.
И будет прав. Между ним и ею все кончено.
Лучше даже Миче никогда не встречать его. Ни его, ни того другого, длинноволосого.
Он тоже ни слова не сказал ей сегодня. Человека убил из-за нее, а на нее не взглянул, не сказал ей ни слова.
Миче даже не знает его имени.
Все равно. Пусть никто не говорит с Миче, никто во всем мире. Кто может понять, что она пережила? Никто! Но Миче расскажет тетке — там, в Софии. Все расскажет. И только ей, только ей.
— Другой... Кто он?
— О ком это ты, Карабелева?
— Другой — с Иско.
Студентка пожала плечами:
— Он не из наших. Но это не важно. Ведь они сейчас помогают нам.
Разумеется. — Миче снова отвернулась к стене. — И она уже не из «наших». Так оно и есть, конечно. Поэтому, может быть, Иско и не заговорил с ней сегодня. Наверное, поэтому.
«А он не знает — ему и в голову не приходит, — что все произошло только из-за него!»
...Они набросились на нее — и косоглазый, и полковник, и все — набросились на нее только за то, что она полюбила еврея.
— А-а! Но я его полюбила! И буду любить! До могилы! И только его!
— Что, товарищ?
Миче приподнялась на локте. Она смотрела сосредоточенно, спокойно.
— Они набросились на меня, товарищ, только за то, что я полюбила еврея. Это правда. Они возненавидели меня. Хотели даже убить. И поэтому надругались надо мной.
Студентка нахмурилась: что общего между религиозными, расовыми различиями, какой-то любовью — и развивающимися сейчас событиями?
— Нет, товарищ Карабелева, нет! Все происходящие сейчас злодеяния и ужасы имеют чисто классовый характер.
Девушка фанатично, словно жрица, встряхивала маленькой стриженой головкой.
— Твои осквернители, товарищ, набросились на тебя, во-первых, за то, что ты сестра незаменимого рабочего трибуна Сашко Карабелева. Во-вторых — потому, что ты богата. И, в-третьих, — потому, что ты красива. Да!
Миче закрыла глаза. И потекли слезы. Разве она это отрицает? Хотя полковник клялся даже при жене кмета... клялся свирепо, что убьет Иско... «ее еврея»... убьет на глазах у Миче, если она не согласится пойти под венец с косоглазым...
«Боже мой, боже мой!»
А студентка мелкими шажками ходила по разрытому полу убежища и время от времени встряхивала головкой, как жрица. Экономический принцип, материализм — вот ключ ко всему! Экспроприация, подавление рабочих масс, кровопускание, да!
— Это капитализм, товарищ! Кроваво его начало — грабежи и убийства, кровавым будет и его конец — горы человеческих костей!
...Все это так, разумеется. Разве Миче всего этого не знает? Да ведь ей прямо в глаза сказали: венчайся с косоглазым, роди ему ребенка, а потом уходи от него, если хочешь...
— Они мне это сказали в глаза... И жена кмета так меня уговаривала: обвенчаться, родить ему ребенка, чтобы обеспечить наследство, а потом...
Студентка вздрогнула и ощетинилась, как кошка: неужели и жена кмета! Тьфу!
— Председательша женского общества, называется, эмансипаторша! Ха-ха!
Миче потерла лоб. Подумаешь — жена кмета. Сводница, и только. А полковник был страшен. Злой и холодный — в-в-в!..
— Впились в меня, как вампиры...
Миче широко раскрыла глаза.
— Вампиры, настоящие вампиры. «Зарежем тебя!» — кричали. И зарезали бы. Обязательно! Дождались бы, пока я рожу им ребенка, а потом убили бы. Из боязни, как бы я не сбежала... и не раскрыла бы всего. Ха-ха-ха!
Студентка оцепенела: Миче вскрикнула болезненно, рассмеялась и зарыдала. Одна нога опять упала с подстилки. Губы побелели. Миче хватала воздух руками. Ногти впились в ладони.
— Ребенка хотел. — Спаивал меня и ребенка хотел. — Вбивал нож у моего изголовья и заставлял пить — ребенка хотел — ха-ха!
Эх, страшные ночи, белые, страшные сентябрьские ночи!
Вот лежит красивая, как богиня, Миче Карабелева, сестра Сашко Карабелева, убитого вождя тысячных масс.
Лежит, раскинувшись, втоптанная в грязь, опозоренная, опозоренная вконец...
— Ох!
Студентка откинула назад подстриженные волосы и вскрикнула, как от удара нагайкой.