Хоро
Шрифт:
VIII
Далеко в ночи — неизвестно где — трещал пулемет.
Чей он?
По небу стелились огненные облака, звонили колокола, гудели пожарные трубы...
А в погребах и убежищах, в сараях и хлевах стучали сердца, стучали в такт с далекой пулеметной стрельбой...
Очевидно, восстали села.
— А, зверье! Настал ваш конец!
Эх, преждевременные восторги — на них порой падки и седые бороды. Нет, люди просто не хотят отчаиваться. Особенно женщины. Впрочем, женских кладбищ ведь нет...
Накова, жена кмета, не могла понять — просто никак не могла, ну никак: что это такое, в какие времена мы живем?
Она лежала на узком диване, подтянув колени к подбородку, прислушивалась к тяжелым шагам часового за дверью, смотрела на широкую спину супруга и кусала губы.
— Господи, господи! В какие времена мы живем!
Она чувствовала себя так, словно ее выбросили на улицу, словно ее пнули ногой... Конечно, без арестов не обойтись. Кто же это отрицает? Но арестовать кмета, арестовать его жену! Поистине, в какие времена мы живем?
Нако пыхтел:
— Не будь ребенком, Софка, не будь ребенком — пфе! Ищешь у военного ум — и человечность — пфе!
Ведь они, военные, всю жизнь имеют дело с деревенскими парнями. Муштруют их, бьют по зубам. И всегда в поле, на солнце... Мудрено ли, что у них мозги высыхают? А горбатого — знаешь — только могила исправит!
— Офицеру, Софка, только бы шпоры, конь да возможность рубить — вот и все!
Нако задыхался от обиды и гнева. Однако Софка его не слушала: всю жизнь он твердил одно и то же. Мысленно она объяснялась с начальником околии, с косоглазым. Как мог он усомниться в ней, даже в ней! «Сумасшедший, просто сумасшедший!» Конечно, понять его можно — от него сбежала Миче... Украли Миче... Миче Карабелеву... Украли после венца...
«А-а!»
Да, Софка понимала, что творится сейчас в душе косоглазого дьявола. Отнять Миче! Ведь такую женщину найдешь, пожалуй, только в гареме султана. Да, за такую женщину мужчина, настоящий мужчина, может поджечь мир со всех четырех сторон!
Жена кмета задумалась. Гм, Сотир, начальник околии, вероятно, считал, что он уже подавил волю Миче... что она в его руках, ха-ха! А вот на тебе! Нет, не всякий может это понять, не всякий... Сотир запрокидывал голову Миче, будто собираясь резать, и рвал на ней одежду... В этом что-то такое, что-то такое... не каждому это доступно... Но она, Софка, понимает... Ей даже нравилось это... И, она сочувствовала косоглазому.
Но сейчас он, Сотир Иванов, стоял перед ней страшный, с выкатившимся кривым глазом.
«У-у, такой он, наверное, когда убивает тех».
Да, и таким он, наверное, был, когда схватил служанку Маргу, как миленькая все ему выложила.
«Негодница! Меня впутать в это дело — меня!»
Впутать ее, жену кмета, в убийство полицейского пристава!
Софка вздрогнула. У-у! Она начала понимать, каково это — когда хватают тебя среди ночи, бросают в грузовик и — к Марице...
«О-ох, мамочка!»
...И как мог этот косоглазый поверить прислуге, как мог! Тьфу! Мерзавец, просто мерзавец! Она, госпожа Накова, сделала ему столько добра, ради него рисковала своей репутацией, а он... он поссорил ее с полковником Гнойнишки!
«С Димо меня поссорил, с Димо... Господи!»
Ей было ясно, что между нею и полковником теперь все кончено. После случившегося она не захочет увидеть его даже в смертный час. Нет, она скорее помирится с косоглазым, чем с ним. Разумеется, с Сотиром, какой он ни есть, все же можно будет столковаться. Давеча он был в умопомрачении, просто в умопомрачении. Да! Еще бы — сбежала Миче! Ха-ха-ха! Та Миче, которую он раздевал донага и обливал шампанским! Ха-ха-ха!
Откормленное тело ее затряслось. Нако встрепенулся: еще не доставало истерики, пфе!
— Софка, постыдись! Тебе говорю, перестань! Подумай, наконец, где мы и что с нами, пфе!
Она овладела собой; она только всхлипывала, но болезненная улыбка еще передергивала ее лицо. У нее перед глазами стояла Миче — голая — и ее обливают шампанским...
Ах, чего только не вытворяли и они, Софка и полковник, в турецких домах! Часы проводили там, когда Нако ездил на выборы...
«...А-а! И вот что теперь он сделал с нами! Гос-поди-и-и!»
Нако, строгий, стоял у изголовья жены. Наконец опустился на стул. Может, еще каким-нибудь словом нужно было остановить истерику Софки? Но он не нашел этого слова. Его взгляд остановился на кончике ботинок, и он не мог отвести глаз. Тц-тц, так вот чего дождался он от Димо, от полковника Гнойнишки!..
«А Софка заболеет, непременно заболеет!»
Кмет с сочувствием посмотрел на жену. Жалко ее стало — он ведь любил жену. Ну конечно, и других женщин пропускать не стоит, но своя — другое дело; в конце концов она же своя...
— Не плачь, Софка, говорю тебе. Что же тут плакать! Все это безобразия, и больше ничего. Они — это они-то! — вздумали арестовать нас! Они! Пфе! Я-то здесь что-нибудь да значу? Завтра же телеграфирую куда следует!
Софка повернулась лицом к стене. Плача, она начала понимать, что поглупела. Вообразить, что Димо ее покинул? Димчо, ее Димчо?
«О, боже!»
Их связь началась так необыкновенно, это просто судьба. Да. Нако выбрали депутатом, и он загордился: не захотел взять жену в Софию! Ах, так? Хорошо. Софка перестала есть. Посмотрим!
И Нако уступил, ничего другого ему не оставалось, ха-ха!
По приезде же в Софию первым, кого Софка встретила на лестнице гостиницы, был он! Маленький, аккуратненький, а сочный, как шашлычок, как только что снятый с вертела шашлычок!
Софка повернулась на спину. И теперь Димо откажется от нее? Никогда!
«Холостяком он и умрет, холостяком!»
Вспыльчив Димо и крут при исполнении служебных обязанностей. Только и всего. Настроил его давеча косоглазый дьявол, и он п-ф-ф! — как спичка, ха-ха-ха!