Хранитель
Шрифт:
— Они ее убьют, Райное. — Заключил Ирте, и добавил, как-то оценивающе глядя в лицо Хранителя, — Заставят тебя ползать на коленях, целовать им задницы, а потом убьют девчонку.
— Заткнись, Рийский.
Ирте нехорошо прищурившись, словно заметил плесень на хлебе, протяжно возразил:
— Нет, давай об этом поговорим. Тебя что больше волнует: что они умыкнули Талант, или убьют девчонку?
— Рийский, у тебя с головой что-то? — заинтересованно осмотрел его ореол Лаер на поиск ранее не замеченных повреждений влияющих на логику.
— Райное, это ты не замечаешь, что с катушек съехал. — Ирте сел на диване, неверяще глядя на Лаера. — Для тебя теперь Уна и Талант — две принципиально разные вещи! Меня интересует: ты ее испить сможешь?
— Я Ноктура же… Думаю, это равноценная замена…
— Придурок! — зло сплюнул Ирте. — Втрескался словно мальчишка… Это же смешно, Лаер! Сродни любви овощного рагу и повара…
— Ты что за околесицу несешь? — рыкнул Хранитель, злобно уставившись на Рийского.
— Ты идиот! Ты о ней думаешь ни как о Таланте.
— Ты мне еще указывать будешь, как думать?!
— Ты даже сейчас ведешь себя как последний влюбленный тупица!
— Я ее не люблю!
— "Они ее украли… Я не мог им помешать, смотрел, как он ее уносит… Я не успел ей помочь… Я не смог ее вернуть…" — саркастично передразнил Ирте рассказ Лаера. — Слушать противно.
— Я просто не уверен, что меня с силой Ноктура пронесет, ясно тебе?
— Разумеется, ясно. Сначала говоришь, что это равноценная замена, потом вдруг оказывается, что все-таки нет. Мне уже все ясно. И можешь изображать из себя героя сколько угодно, но только ты все равно ее убьешь. Загибаться я тебе не позволю.
— Тебе вообще какая разница? — сорвался Лаер.
— Да так, никакой. Мне вот просто делать нечего, как постоянно тебе задницу подтирать! Знаешь, я мазохист, нравится мне вот с тобой в неприятности попадать и все тут! Я мазохист, которому нечего делать.
Лаер поморщился, но промолчал, сверля взглядом взбешенного Рийского, и не мог придумать достаточно убедительного возражения относительно Уны. Самое поганое — что-то внутри хотело завопить в солидарности со всеми обвинениями Рийского, которые далеко не беспочвенны. Но Лаер твердо сжав зубы, молчал, опасаясь, что скажет не совсем то, что следовало бы в данной ситуации. Боясь этого.
Еще через два часа пришел бледный Ювелир, благодарно кивнул на пододвинутый Лаером наполненный доверху вином стакан и устало прикрыл глаза.
— Вас ждет правитель, господин. Ищейки рыщут по всему городу и то, что они уже нарыли, весьма затруднительно будет объяснить… — Ювелир дождался безразличного кивка Лаера, продолжил, — касательно этих пленных храмовиков: на двоих надавить можно — расколяться. Но едва ли они знают что-то важное. На пяти из семерых весит непреступная клятва, в том числе и на том, на которого я возлагаю большие надежды.
— Говорить он не сможет, — согласился Рийский.
— Остальные двое, без клятвы? — Лаер поднял тяжелый взгляд на Ювелира.
— Едва ли, — поморщился Ювелир, массируя переносицу.
— Они фанатики? — Лаеру на ум пришла очень занимательная мысль.
— До мозга костей.
— Элсакам. — Вынес приговор Хранитель. — Пятерых расстрелять у них на глазах. Двоих я подвергну Элсакаму. Одна минута нашего времени, равняется примерно трем месяцам иллюзорного пребывания в Элсакаме. Думаю, к утру они готовы будут продать мне и душу и тело, лишь бы вернутся туда.
— Эл… Элсакам? Двоих? Райное, я понимаю, что сейчас у тебя максимализм, связанный с переоценкой своих возможностей на основе идиотизма, который ты втемяшил себе в голову по отношению к Таланту, — Ирте тщательно избегал слово "влюбленность", — но тебе не кажется что это как бы рискованно? Элсакам может поглотить тебя, и тогда у нас вместо двух растений будет целых три.
— Не сможет, — отрицательно покачал головой Хранитель. — Слишком много сдерживающих факторов.
— Например?
— У меня нет мечты.
Рийский сощурился, выронил бутылку, но, не отпуская взглядом Хранителя, что-то неслышно прошептал. Наверняка матершинное. Затем с кряхтеньем склонившись за почти пустой бутылкой оставившей свой след на дорогом белом ковре, и с разочарованием глядя на расползающееся от вина пятно, негромко возразил:
— У всех есть мечта. У тебя теперь тоже. Опять же касательно твоего помутнения рассудка.
— У меня есть цели. — Устало пояснил Хранитель, поднимаясь с кресла.
В пустынной зале, отведенной под совещание глав города, было холодно, несмотря на полыхающий огонь в камине. Мирей сидел в кресле перед огнем, не глядя на застывшего рядом Хранителя. Правитель выглядел очень уставшим. Почти таким же как и Лаер, не поднимающий взор от ковра. В основном потому, что глаза его были все еще пугающе-нечеловеческие. Хранителю хотелось сесть, а лучше лечь, но он даже не шевелился в присутствии венценосной особы. И это ему начинало надоедать. В основном потому что он был уже невероятно истощен своим бессилием. И постоянными думами об Уне. Пленники не сказали ничего путного. Даже тот старец, на котором не висела клятва и который, видя смерть своих братьев, и то как Лаер подвергает одного сумашествию, мужественно стерпел все немалые пытки Хранителя. Все же он заставил Лаера проявить к себе уважение. Хранитель любил преданных людей, и сейчас жалел, что оказался с этим храмовиком по разные стороны баррикад. Кашлянувший Мирей вернул рассеявшееся внимание Лаера. Хранитель покачнулся, явив собой жалкое зрелище покорности и верности до гробовой доски, что и обожал правитель.
— Я жду объяснений, Лаер. И постарайся быть как можно более убедительным.
Объяснений он ждет… Жди дальше. Лаер исподлобья устало покосился на благородный профиль Мирея.
— Скажи старец, не упрямься, не калечь сам себя. — Лаер опустился на корточки подле связанного пленника, заглядывая в мутные голубые глаза даже с некоторой почтительностью. Так долго, на его памяти, тройную вязь боли еще никто не выносил.
— Боль тела — не боль души. Что искренне ранит меня так это слепая вера Хаосу в твоих глазах. — Старик сплюнул сгусток крови, и с не поддельной, всепрощающей жалостью взглянул на Хранителя.