Чтение онлайн

— А-а-гы, гы-гы, — обрадованно вздохнули оба ряда зрителей.

Санька, прижавшись затылком к холодной трубе койки, бросил испуганный взгляд на Косого. У того все так же лицо было залито патокой, но в глазах плескалось уже что-то новое, до этого не виданное Санькой.

— Па-ахан, батяня, батяня пахан! — орал рыжий так, что уже начинал хрипеть, точно его душили. — За нами все шобло и урок косяк!

Фальшивил он так зверски, будто уже пел и не «Комбата», а «Подмосковные вечера». Слов, кроме припева, рыжий не знал и, еще дважды отдубасив свои многострадальные пятки под все то же «шобло» и «урок», сразу обмяк, сгорбился и уточкой, раскачиваясь, проплыл ко вмятине, оставшейся от него на койке.

— A-артист! Ну-у, артист! — поощрительно врезал ему по худой ляжке седой. — Тебя можно уже по телику показывать. Все мочалки тащиться будут.

— А соски? — хрипло спросил рыжий, вбивая негритянские ступни в тапки без задников.

Он дышал с яростью бегуна, еле закончившего марафон. Еще немного — упадет и умрет.

— И соски тоже. В одной компахе с лярвами, чувихами и ал юркам и! Они твои копыта геройские как просекут, так и штабелями под тебя валиться зачнут!

— А-га-га, — поддержал седого левый ряд.

Проведя по нему взглядом, Санька ощутил наваждение. В том ряду, где сидел Косой, только он говорил членораздельное. Остальные выглядели какими-то заколдованными. Саньке представилось, что и он со временем мог бы оказаться в этом заговоренном ряду, и он внутренне съежился.

— Ты мои пятки не трогай! — с улыбкой показал седому маленький костлявый кулачок рыжий. — Они у меня героические. Еще пацаном всю дробь двухстволки сторожа на себя приняли!

— А чего тырил-то?

— Харч.

— О-о, и нам пора хавать, — напомнил седой, посмотрев на часы. — Почапали, Косой?

— Бурдолага у нас, а не харч, — вяло огрызнулся пахан.

— Декохт пришпилет — и помои схаваешь.

— Я весь репертуар Антонова могу, — постарался вставить Санька в перепалку о еде.

— Без понта? — дернул головой Косой.

Дернул, будто пуля туда попала. Да только Антонов и был пулей. Чуть ли не как гостайну выдал Саньке один пацан, что без ума Косой от песен Антонова.

— Любую могу, — напрягся Санька.

— А вот где «не помирай, любовь», помнишь?

— Конечно. Слова Азизова и Белякова, музыка соответственно, значит, Антонова…

— Без гитары сбацаешь?

— Да.

Санька знал, что в отряде этажом выше есть гитара, но он играл не настолько хорошо, чтобы без ошибки взять аккорды. Знал о гитаре и Косой, но ему, как он ни ругался с седым, тоже хотелось есть, и он решил не терять время, оставшееся до обеда.

— Тогда гони! — приказал он.

Протяжные песни Юрия Антонова, очень сильно похожие именно своей протяжностью на песни ямщиков, во всяком случае, такие, какими их донесло до нас время, были довольно сложны для исполнения. Певец — живой человек, и ему нужно дышать. Чем больше между словами пауз для набора воздуха, тем больше шансов у песни стать застольной. У песен Антонова, если не считать припевов, пауз для дыхания было мало, и Санька, иногда ощущая, как пустеет голова и сгущаются в глазах сумерки, все же вытянул на паре вдохов первый куплет песни «Для меня нет тебя прекрасней», чуть отдохнул на припеве и опять продолжил свои муки.

Мужики слушали молча. Саньке верилось, что им нравится его чистый, почти идеально теноровый голос, и он не мог даже представить, что, к примеру, седой его не слышал вовсе, потому что его оглушили тоскливые мысли о предстоящих еще аж двух годах отсидки за колючкой, а рыжий думал, что у одного из сидящих в ряду Косого зека — неплохие котлы, то есть часы, и их нужно бы сегодня вечерком выиграть в карты, а у Косого в голове флюгером вертелось одно и то же: «Не умирай», «Не умирай», «Не умирай», потому что шестерки недавно вычитали в его медицинской карточке и застучали, что у него найдена опухоль прямой кишки, и теперь это антоновское «Не умирай» отдавало плохим предчувствием.

— Другую какую спой, — оборвал Косой Саньку на середине третьего куплета, — там, где летним зноем чуть не стала стужа.

— «От печали до радости»! — усмиряя одышку, выпалил Санька.

— Вот лучше эту давай.

Скрипнув ржавыми пружинами койки, Косой подбил себе плотнее под бок обе подушки, прислушался к своему телу и неприятно ощутил, как колко, на одной ноте, ноют ягодицы. В каждую из них будто вкручивали по велисипедной спице. А в животе стоял кол. Плотный осиновый кол. Врачи могли вообще-то и не ошибаться. Не всегда они ошибаются. Молоденький лысый зек с чуть оттопыренными ушами старательно открывал перед ним рот, вытягивая цыплячью шею, что-то пел, и когда он, прорвавшись сквозь муть своих плохих предчувствий, все-таки уловил слова «от печали до радости — ехать и ехать», то представил, как его холодное тело везут на скрипучей лагерной телеге на погост, где уже заготовлена номерная, без имени и фамилии, бирка на палке, так и не ставшей черенком лопаты, представил, сколько радости будет от его смерти не только у начальства колонии, но и у ближайших же дружков, особенно седого, уже давно мечтающего стать паханом зоны, и зло оборвал певца:

— Харэ! Давай другую!

— Третьему отряду строиться на обед! — испуганно напомнил от тумбочки дневальный.

— «Двадцать лет спустя» еще могу, — сглотнув неприятно твердую слюну, предложил Санька. — И «Белый теплоход»…

Косой громко цыкнул сквозь зубы. Антонов был его молодостью. Антонов был частью его жизни. И то, что песни обожгли его вместо того, чтобы приласкать, разозлило Косого.

— Все. Концерт окончен, — глухо процедил он, откусил заусенец у ногтя на указательном пальце и плюнул им в сторону Саньки. — Пошли пайку хавать!

— Точно — пора, — первым встал седой.

Он оказался на голову выше и в два раза шире Саньки.

— Макароны стынут, — двинул седой плечом Саньку, и тот еле устоял, чтобы не упасть под батарею отопления.

Синие куртки молчаливо потянулись за седым. Одна из них принадлежала Косому, но Санька так и не определил, какая же именно. Спины и затылки у всех оказались одинаковыми, как под кальку сработанными. Неужели он ошибся и главным был все-таки не Косой, а этот необъятный и мрачный мужик с изморозно-седой башкой?

Концерт закончился. Аплодисментов он так и не дождался. Но в то, что все сорвалось, Санька поверил только тогда, когда стихли последние шаги по скрипучим доскам отрядной комнаты.

ЗА ТРИ ДНЯ ДО НАЧАЛА ШОУ

Санька не ожидал, что день выхода на свободу окажется столь безрадостен. Косой его так ни разу и не позвал, а напрашиваться на встречу самому было слишком явным пренебрежением к законам зоны.

Стекла на стенах дежурки расплавились под ярким весенним светом, и серые грязные полоски на них, оставшиеся как бы без опоры, висели в воздухе причудливыми нитями. Казенный стул поскрипывал под младшим инспектором, который, прикусив мясистый язык, старательно вписывал в бланк Санькино имущество. Почерк у него вихлял, и стоящий рядом с ним худющий майор, дежурный помощник начальника колонии, брезгливо морщился, глядя на кривые полупьяные буквы.