Чтение онлайн

— Паспорт пишется через «с», а не через «ч», — укорил он младшего инспектора.

Тот обиженно дернул плечами, на которых лежали погоны с засаленной лычкой старшего сержанта, и продолжил свой титанический труд.

Предметов, которые необходимо было внести в опись, набралось немало. На подранной плахе стола кроме паспорта в красной клеенчатой обертке лежали два ключа на связке, сломанные часы «Полет», катушка черных ниток с воткнутой в них иголкой, одноразовая, наполовину заполненная зажигалка, значок с гербом города Прокопьевска, аудиокассета непонятно какой фирмы с блатными песнями, дешевая шариковая ручка без стержня, маленькая иконка, зеленая записная книжка, перочинный нож с наборной ручкой типично зековской работы и еще куча всякой мелочи.

— Наши сделали? — взяв нож, спросил майор.

— Нет. Это еще с воли, — неохотно ответил Санька.

— Значит, ты кузбасский? — заметил майор значок.

— Я — сирота.

— А что, в Кузбассе сирот не бывает?

— В Кузбассе все есть.

— Бандитов бы у вас поменьше было, нам бы легче жилось. Нож выдаче не подлежит, — брезгливо бросил самоделку в ящик стола майор. — А это что?

В его худеньких прозрачных пальцах алым блеснула пластиковая капля. Поднеся ее поближе к глазам, он рассмотрел, что это был шестиугольник из детской игры-мозаики. С оборотной стороны у него ощущался под подушечкой пальца коротенький округлый штырек.

— Стибрил еще в детдоме? — пошутил майор.

У очень худых людей шутки всегда получаются какими-то зловещими. Наверное, поэтому худые юмористы раз и навсегда проиграли нашу эстраду толстым.

— А зажигалка тебе зачем? — избавившись от красной игрушки, поинтересовался майор. — Ты же не куришь.

— Возьми себе. Презент на ремембер.

До шага за ворота колонии оставалось не более получаса, и голос Саньки сам собой стал как-то крепче и увереннее. Чем ниже опускалась минутная стрелка по диску часов, висящих на стене дежурки, тем все менее грозным становился и майор. Впрочем, скорее всего, он оставался все тем же, но его погоны с большой звездой и просветами цвета запекшейся крови уже не казались такими страшными, а худоба воспринималась не как обязательный атрибут инквизитора, а как изможденность несчастного человека, по воле судьбы теряющего годы жизни рядом с зеками в медвежьем углу Забайкалья.

Наверное, уловил это и майор, потому что пропустил мимо ушей «тыканье» заключенного. Он торопливо сунул зажигалку в карман кителя и, глядя на крупные, совсем не для шариковой ручки приспособленные пальцы младшего инспектора, приказал этим пальцам:

— Зажигалку из списка вычеркни.

— А я ее еще не заносил.

— А ты проверь.

— Товарищ майор, у меня все четко.

Мужицкие пальцы младшего инспектора ловко провернули бумагу по столу.

— Распишись в получении, — протянул он шариковую ручку, обмотанную посередине синей изолентой.

Санька наклонился к бумаге, коряво нацарапал что-то похожее на «Груз», и ему почудилось, что этой росписью он вернулся в прошлое. А хотелось будущего. О прошлом напоминали и вещи. Он торопливо сгреб их со стола, всыпал в карман старенького пиджачка, тоже сегодня выданного в обмен на зековские шмотки, потом отделил от этой груды паспорт, сунул его в боковой карман наброшенной на пиджак куртки и выжидательно посмотрел на майора.

— Пошли, — поняв его чувства, кивнул на дверь майор.

Во дворе, залитом ярким солнечным светом, было все так же холодно, и здесь свет уже воспринимался не как солнечный, а как свет мощного фонаря. Запахнув на груди тоненькую черную куртчонку из болоньи, Санька побрел к кирпичному зданию контрольно-пропускного пункта.

— Гру-уз! — окликнули его сзади.

Он обернулся и ощутил, как напряглось все внутри. Через двор к нему косолапил, кутаясь в черный ватник, человечек с огненно-рыжими волосами. «Черные пятки!» — вспомнил Санька его дьявольскую пляску в проходе между койками.

— Тебе привет от Косого, — стрельнув глазами по майору, поздоровался рыжий. — И от Клыка…

— А кто это?

— Ну ты фраер! Это ж седой! С железными зубами! Въехал?

— А-а…

— Ну, давай, не потей, — протянул рыжий крупную для его роста кисть. Самыми заметными на ней были черные ободы ногтей.

Узкая ладонь Саньки ткнулась в его огрубелые пальцы, и он тут же ощутил кожей какую-то бумажку. Рыжий чуть продлил рукопожатие, и Санька, все поняв, обжал бумажку, скомкал ее и сунул в горячий карман куртки.

— Чириком не выручишь? — затанцевал на одном месте рыжий, согревая озябшие ноги.

— Пошли, — напомнил о себе майор.

Не разжимая кулак с таинственной бумажкой, Санька сунул уже левую руку в карман брюк, достал оттуда первую попавшуюся купюру.

— О-о, полета тыщ! — обрадованно вырвал ее из Санькиных пальцев рыжий. — Живем!

— Пошли, — упрямо повторил майор.

— Ты в скулу запрячь, а то посеешь, — какую-то абракадабру протараторил на прощание рыжий и ходко закосолапил к жил-корпусу.

Всю дорогу до КПП и потом через КПП, под клацание замков на стальных дверях, Санька пытался перевести фразу на нормальный язык, но только когда хлопнула за спиной последняя из дверей, отделяющих его от свободы, и он вдохнул в себя какой-то другой, более свежий, более сочный воздух, он вспомнил: «скула» — это по-зековски внутренний карман пиджака. И бумажка, упрямо сжимаемая в правом кулаке, как будто потяжелела, стала уж и не бумажкой, а чем-то иным. Зеки в «скулу» прятали только самое ценное.

Санька вынул кулак из кармана, разжал его, разгладил края записки и еле прочел текст, наискось перечеркивающий бумагу: «Федор, посылаю к тебе жигана. Не обидь его. Он сирота. Глотка у него луженая, а тебе как раз такой нужон. И про мине: похлопочи штоб ослобонили вовсе. Болячка у меня. Из тех что ни себе посмотреть, ни другим показать. Жму руку. Колька».

ЗА СУТКИ ДО НАЧАЛА ШОУ

У капитана милиции Павла Седых снова болел зуб. Уже другой, шестой верхний слева. Того нытика, что издевался над Павлом во время командировки, уже давно удалили, ямочка на десне затянулась, и его сосед сверху (да-да, именно шестой верхний), видимо, заметив это, решил последовать за своим нижним собратом.

Зуб ныл, но не настолько сильно, чтобы Павел стал рабом этой боли. К тому же задание, данное начальником отдела, выглядело несложным.

Подойдя к двери, обитой не очень опрятным синим дерматином, Павел нажал на кнопку звонка и тут же вздрогнул. Звук оказался громким, будто Седых уже находился внутри квартиры.

Присмотревшись, он заметил, что дверь приоткрыта, и легонько толкнул ее от себя. Синий дерматин, становясь все темнее и темнее, уплыл в глубь прихожей.

— Извините, можно видеть хозяев? — попросил Павел полумрак.